— Лежи. — Илько придержал ее, встал, приоткрыл тяжелое рядно, плотно занавесившее окно, взял почти невесомое тельце ребенка на руки и, покачивая его, стал вглядываться в месячном полусвете в крохотные черты личика, словно еще надеялся отыскать в них что-то близкое, свое.
Назар Гаврилович тоже не спал подле обиженной жены, думал о Хри́сте и всем существом своим чувствовал, что близкие ему люди, которым он отдал все силы свои и богатство: жена, любовница, сын — самые лютые враги его, причинившие ему много зла. Они только и ждут, когда судьба сшибет его с копыт.
«Неужели так в каждой семье? Так на черта сдались тогда эти семьи?» — со злобой думал кулак.
Два дня сряду, в пятницу и субботу, все коммунары вместе с детьми и женщинами работали на полях Федорца, помогали кулаку убирать урожай. Не пошел только Плющ и жену свою не пустил.
Скошенную и связанную в снопы пшеницу свозили на просторное хуторское подворье, обсаженное молодыми тополями. Здесь Назар Гаврилович расчистил ток и приготовил белые каменные катки для молотьбы.
Затем коммунары, как и договорились, взяли у Федорца три косарки и пару коней. Бондаренко, поговорив с каждым, условился, что они чуть свет выедут в степь. Велико же было его удивление, когда поутру, прискакав верхом в поле, он увидел там только Плюща да Отченашенко, вручную косивших ячмень; невдалеке от них двойка распряженных быков вяло пережевывала жвачку.
— А народ где? — спросил Бондаренко, оглядываясь.
— А это тебе видней. Ты голова коммуны, а пытаешь нас, — бормотнул неразговорчивый Плющ, не прерывая косьбы.
— Проспали, чертовы дети! Ну и всыплю же я им по первое число. — Бондаренко взял из рук уставшего Отченашенко косу и с полчаса помахал ею, нет-нет да и поглядывая на дорогу, не покажутся ли его люди.
Вспомнилось, как он впервые в жизни, задыхаясь от усталости и стараясь не отстать от взрослых, шел рядом со своим отцом, косил панский луг. Давным-давно это было, и он сам не мог бы теперь сказать когда.
В то время он работал на панском лугу, а теперь косит на своей земле. Как же ему не стараться? И, умело налегая на пятку косы, весь взмокревший от пота, Бондаренко как по нитке обрезал ряд. Даже Отченашенко залюбовался его ловкостью.
Солнце взбиралось все выше и выше, а на пыльной дороге, густо поросшей малиновыми будяками, никто не показывался. Было часов восемь, когда ветерок доплеснул заглушенный расстоянием перезвон церковных колоколов. Плющ, вытирая широченной ладонью высокий лоб, мрачно спросил:
— Какой сегодня день, председатель?
— Воскресенье, — ответил Бондаренко, и только теперь до него дошло: его коммуна отправилась в церковь. И как он не догадался сразу, не успел отвести позор! Ведь вчера ночью он встретил в поле отца Пафнутия, возвращавшегося в село с хутора Федорца. Беспременно долгогривый снова принялся за свое — отравлять опиумом религии несознательный народ.
— То-то ж и оно, что воскресенье, — буркнул себе под нос Плющ и пошел вперед, играя поблескивающей косой.
— Ну, я им покажу, как богу молиться! — крикнул Бондаренко и, схватив кожаный бич, приготовленный для быков, вскочил на спину неоседланного федорцовского коня, погнал его наметом в Куприево.
За каких-нибудь четверть часа преодолел он семь верст, отделявших поле коммунаров от села. Проскакал по главной, словно вымершей, улице, вылетел на майдан, отороченный зеленой опушкой молодых осокорей. Через крестообразные прорези в каменной ограде увидел раскрытые церковные двери и струившийся из них синеватый дымок ладана.
Босые ребятишки и опухшая от водянки мать Макара Курочки, оказавшиеся у церковных врат, завидели разъяренного всадника, стремительно приближавшегося к ним, и шарахнулись под защиту ограды. Баба с перепугу даже не разобрала, кто бы это мог быть. Конь и всадник словно вихрь промчались мимо нее, обдав пылью, одним махом взлетели на каменную паперть и исчезли в распахнутых церковных дверях.
— Антихрист, истинный бог, антихрист! — запричитала перепуганная баба.
Завидев жаркое пламя свечей и раздутыми ноздрями вдохнув горький чад лампад, боясь подавить людей, взмыленный конь поднялся на дыбы, едва не сбросив всадника, и трубно заржал.
— Свят, свят! — завопил отец Пафнутий.
От испуга он уронил на пол тяжелое, окованное серебром Евангелие и, подобрав рясу так высоко, что стали видны полотняные штаны, заправленные в сапоги, исчез в сумеречной полутьме алтаря. Позабыв о том, что женщинам строго-настрого возбранено переступать священный порог алтаря, следом за ним через царские врата, с визгом давя друг друга, кинулись бабы и девки.
— Так вот вы какие коммунары… Зерно в поле осыпается, а вы подались в церковь грехи замаливать! — заорал Бондаренко. В руке его, словно молния, мелькнул длинный кожаный бич и с треском перепоясал фигуру тихого Филимона Гусака, бывшего красноармейца.
Перепуганный Гусак свалился как подкошенный, а жена его, увидев у себя под ногами поверженного мужа, не своим голосом закричала:
— Нечистый дух насмерть поразил мово Филимона!.. Царствие ему небесное!
