Убаюканный волнами музыки, Ваня находился в каком-то странном полузабытьи и не услышал того, что шептал Гасинский. И даже на сцене среди сотни невиданно красивых и словно бесплотных девушек видел только ее одну, Одетту. Ему казалось, что он любит эту девушку-птицу, как никого никогда не любил.
Танцы трех и шести лебедей, танец невест, испанский, неаполитанский, венгерский, мазурка, сменяя друг друга, проносились перед ним вихрем, а он только того и ждал, чтобы снова появилась прекрасная Одетта.
И вдруг на его глазах светлая Одетта превратилась в черную Одиллию. Что-то демоническое, обжигающее, коварное появилось на ее нежном удлиненном лице. Она пугала. Девичий порыв сменился расчетливой торжествующей злобой.
Но Одиллия исчезла с рыцарем Ротбартом, прикрытая его красным плащом, и снова белая лебедь забила крыльями перед глазами очарованного Вани.
— Какая законченная техника! — шептал Гасинский. В его голосе слышалось что-то напыщенное: видимо, он строил из себя знатока. — А тридцать два фуэте! Это шедевр.
— Что такое фуэте? — спросила Чернавка.
— Ну, вертится на одной ноге, — объяснил Гасинский.
— Перестаньте болтать! — грубо попросили сзади, и этот прозаический голос на минуту спустил Ваню с небес на землю.
Не только зрители восхищались Одеттой. Ваня видел, с каким восхищением смотрели девушки-лебеди на свою подружку, на ее гибкие руки, на то, как она плывет в воздухе, будто и не касаясь земли. И только когда занавес задернулся и Одетта вышла раскланиваться, Ваня сообразил, что она не видение, а артистка.
Возникло робкое желание сказать ей что-то хорошее, ласковое, поблагодарить за доставленную радость, послать цветок или записку.
В предпоследнем антракте Ваня подошел к старичку билетеру, спросил:
— Вы не знаете, где живет Нина Белоножко?
Старичок удивленно, сквозь очки поглядел на юношу:
— Знаю, как не знать. В одном доме квартируем с нею: Дегтярный переулок, десять. Квартира балерины Белоножко — номер шесть.
— Где это Дегтярный переулок? — Ваня наморщил лоб, припоминая, не встречал ли он этот переулок, блуждая по Москве.
— По Тверской улице, между Триумфальной и Страстной.
Ваня не стал записывать адрес, запомнил его, как запоминал все, что останавливало его внимание. В толпе он узнал Гасинского, прохаживающегося под руку с незнакомой девушкой, улыбнулся. Гасинский был красив, синеглаз, молод, еще не успел жениться, и в Чарусе все трамвайные кондукторши были от него без ума.
На другой день с утра фабзавучники отправились на Масловку, в трамвайное депо, знакомились с работой московских слесарей и электриков.
После осмотра депо оставалось два часа свободного времени; Гасинский разрешил использовать его каждому по своему усмотрению.
Никому ничего не сказав, Ваня отправился на Тверскую улицу и быстро отыскал тихий Дегтярный переулок. Он смело поднялся по лестнице на второй этаж и остановился у двери под номером шесть, обитой дерматином. Ваня чувствовал дотоле не знакомое ему сердцебиение. Пришлось постоять, отдышаться. Справа у двери он увидел с добрый десяток кнопок, подумал: «Словно пуговицы на косоворотке», — в то время считалось модным носить косоворотки с густо пришитыми пуговицами.
У одной из кнопок была укреплена дощечка с надписью: «Н. Белоножко». Так обыденно и просто, словно за дверью жила не великая артистка, покоряющая человеческие сердца, а какой-нибудь обыкновенный человек, вроде Зинки Суплина или Петьки Рожкова.
Набравшись храбрости, Ваня нажал кнопку. Послышалось шарканье шлепанцев, звон цепочки, шум отодвигаемого засова, и на пороге возникла женщина с помятым недовольным лицом, — видимо, прислуга. Глухо спросила:
— Вам кого?
— Можно видеть товарища Нину Белоножко? — задыхаясь спросил Ваня.
— Сейчас.
Женщина захлопнула дверь, но дверь тотчас снова открылась, и в нее просунулась изрядно облысевшая мужская голова:
— Что вам угодно, молодой человек?
Этот вопрос незнакомого мужчины взвинтил Ваню, придал ему удальства. Ему даже в голову не пришло, что этот человек мог быть мужем или любовником артистки и мог попросту спустить его с лестницы.
— Я хотел бы видеть Нину Белоножко, — сказал Ваня с вызовом.
— Кого, кого?
— Я ведь уже сказал!
— Сию минуту. — Дверь вновь закрылась, и Ваня услышал, как мужчина крикнул: — Нина, спрашивают вас, какой-то очень юный поклонник… Из всех, кого я знаю, самый желторотый.
Дверь распахнулась в третий раз, и на этот раз на пороге показалась она — Нина Белоножко, в простом платье, в туфлях на босу ногу, совсем не похожая ни на Одетту, ни на Одиллию, ни на Шурочку. От ее золотистых волос исходило ласковое сияние.
— Я слушаю вас, — произнесла Нина Белоножко, не переступая порога. Ваня уловил в ее голосе нотку раздражения, но оно тут же сменилось любопытством.
Ваня молчал. Перед ним стоял белый лебедь, превратившийся в женщину.
— Я вас слушаю, — повторила она. — Да что же мы стоим на площадке? Пойдемте ко мне в комнату.
Ваня вошел в полутемный коридор и увидел, как одновременно раскрылись три двери, из них выглянули любопытные женские лица, чем-то похожие одно на другое.
