Температура была 38,6.
Ваня собрался уходить.
— Ну хотя бы чаю выпейте. С малиновым вареньем. Малина помогает при всех болезнях.
Ваню мучила жажда. Он пил маленькими быстрыми глотками.
Ему сразу стало легче.
Потом он неловко коснулся сухими губами узкой руки Нины Белоножко и ушел как в бреду.
Его охватила невероятная усталость. С большим трудом добрался он до Пушечной улицы. В клубном фойе, где поселились фабзавучники, сидел один лишь дежурный — Санька Дедушкин, остальные ушли в кинематограф смотреть новый американский фильм «Синабар».
Ваня прилег на старый, пропитанный пылью диван и почувствовал себя совсем плохо. С трудом проглотил комок слюны. Болело горло, голова гудела, руки и ноги словно налились свинцом. Дедушкин взглянул на его изменившееся лицо, испугался, побежал к коменданту. По телефону вызвали из поликлиники врача.
Врач явился довольно быстро и осмотрел больного.
— Ангина! — произнес он и долго выписывал рецепт. Наказав Дедушкину, что надо делать, врач ушел.
Дедушкин тотчас побежал в аптеку.
Болезнь Аксенова встревожила Никитченко. Уже были куплены билеты на завтрашний поезд в Петроград; брать же с собой в дорогу больного было и опасно и неудобно.
Но Гасинский нашел выход: оставить Ваню в Москве дня на два, на три — и вызвался сам остаться с ним. За это время больному несомненно станет лучше, и они вдвоем приедут вслед за группой в Петроград.
Делать было нечего, и фабзавучники согласились с тем, что это самый разумный выход из положения.
Ребята, попрощавшись с Ваней, уехали.
Гасинский отправился за булкой и сливками для больного. Ваня остался один в огромной комнате с высокими потолками, укутанный до подбородка плюшевым одеялом, которое где-то раздобыл для него заведующий клубом, симпатичный пожилой человек в очках.
Все, что он успел повидать в Москве, поразило его и как-то ошеломило. Впервые он осознал, какая добрая сила стоит за ним и направляет его. Эта сила была — государство. Оно проявило отеческую заботу о фабзавучниках, которые еще ничего не сделали, не имеют никаких заслуг. Бесплатный проезд по железной дороге, бесплатные билеты в лучший театр страны, бесплатное питание на все время экскурсии, бесплатный доктор! Где, когда раньше он мог бы мечтать об этом?
За день до отъезда в Петроград к нему поздней ночью приходила Чернавка, поила горячим чаем. Видимо, она испытывала то же чувство неоплатного долга, которое волновало всех уезжающих ребят. Сказала:
— Мы должны отблагодарить советскую власть. Вон что она дала нам!
— А чем ты ее сейчас отблагодаришь? Мы только берем от нее, а взамен ничего еще не дали, — отозвался Ваня, прихлебывая из стакана чай.
— Ну, чем отблагодаришь! Работой, дисциплиной, усердием. Если когда-нибудь потребуется, я не моргнув глазом умру за советскую власть, — твердо сказала девушка. — Пойду за нее на любые пытки, на любые муки.
Говоря это, Чернавка разволновалась. За последнее время она была малоразговорчива. Бледное лицо ее порозовело. Она опустила ресницы. Ваня вспомнил, как ее принимали в комсомол. Она настолько растерялась, что забыла, в каком году родилась. Ваня с замирающим сердцем ждал тогда, что кто-нибудь из ребят спросит ее о прошлом, грубо обнажит чуть зарубцевавшуюся душевную рану. Будь он трижды проклят, Фонарный переулок! Он не допускал мысли, что никто в фабзавуче, кроме него, не знает о ее темном прошлом. Наверняка знают и деликатно молчат, никто даже виду не подает. Гасинский определенно знает. Он ведь упорно не хотел принимать Чернавку в фабзавуч. Принял скрепя сердце, подчиняясь приказу секретаря горкома партии, которому Чернавка в припадке отчаяния выложила все свои обиды, обнажила все ушибы и ссадины на сердце.
В торжественный час приема в комсомол полагалось бы ей все рассказать самой. Она и решила говорить, ничего не утаивая. И не смогла. В последнее время вернулась к ней девичья стыдливость, о которой она давно забыла. Странные вещи происходили с ней. Даже в детстве Чернавка не плакала, а когда вышла перед притихшим собранием, слезы стали душить ее, мешали говорить.
Сейчас, взглянув на Ваню, Чернавка поняла, что парнишка, как по книге, читает ее мысли.
— Что с тобой делается? Какая-то ты возбужденная, уж не заболела ли? — спросил Ваня с тревогой.
— Ты мне нравишься, Иван, и я скажу тебе то, что не отважилась бы сказать никому… Я, наверное, скоро выйду замуж. Как вернемся в Чарусу, так и выйду.
— С кем же ты решилась связать свою судьбу?
— С Колькой, с Коробкиным Колькой. Не ожидал?
— С Колькой? — удивился Ваня. — Ну, знаешь, вряд ли его родители одобрят такой альянс. Ты хоть знакома с его матерью и отцом? У них ведь старорежимные порядки, взгляды.
— А мы и спрашивать их не будем. Теперь свобода, благословения на брак не требуется. И я выхожу замуж за Николая не для того, чтобы нахалом втесаться в богатую семью. Вот увидишь, я сделаю Кольку человеком. Колька — он знаешь какой, он недоволен своими родителями, раздражен тем, что выпало ему несчастье быть сынком нэпмана. Он сказал мне: «Поженимся, брошу все к черту, и махнем с тобой в Донбасс, добывать уголь».
