— Что это вы панихиду запели! Владимир Ильич крепкий человек, он нужен революции и умереть не может, — проговорил Лука.
После обеда механик и Ли Фу-чжень уселись на кровать, застланную солдатским одеялом, играть в шашки. Китаец изумительно комбинировал, и, хотя Александр Иванович в полку слыл не последним игроком, он проигрывал своему молодому партнеру партию за партией и злился.
— Меня Гашек учил играть, — объяснял китаец. — Удалой был командир, хваткий. И писать мог, и на митинге взять за сердце сразу тысячу человек.
Четкин — большой ценитель литературы — подошел к книжному шкафу. Он любил запах старых книг, любил прикасаться к шершавым корешкам, листать как бы одушевленные страницы.
Лука подсел к Даше, мывшей посуду, спросил:
— Ну как же ты живешь, тетя Даша?
— Живем не горюем, хлеба не купуем, а с базара кормимся, — с прежней бойкостью ответила Дарья и ласково улыбнулась ему.
— Нет, я серьезно спрашиваю.
— А я серьезно и отвечаю. Теперь главная цель моей жизни — образование. И чем больше пропитываюсь я всей этой людской премудростью, тем больше задумываюсь. Взять, к примеру, Змиева. Какие он круглые прибыли наживал на одном только собачьем заводе! Вот я и думаю: а ведь эта утилизация — разумнейшее дело. Поставить бы его по-ученому, так, чтобы в нашей баламутной жизни ничего не пропадало: ни ржавый гвоздь, ни рваный башмак, ни всякие там объедки, что падают со стола под ноги. Когда ты по ранению ездил в Чарусу, заходил на завод?
— Нет, тетя Даша, не заходил. Но Гальку Шульгу видел. Она говорит, что такие же мысли тревожат ее отца.
— Галька! — Даша вздрогнула, уронила стакан, он ударился о пол, но не разбился. — Хорошая, работящая дивчина. Как она там, не вышла замуж? Я ведь ей когда-то ногу попортила из ревности, выстрелила из ружья, дура. Ведь убить могла. Виновата я перед нею: через эту ногу, может, и замуж ее никто не берет.
— Возьмут. За ней Кузинча увивается.
— Кузинча? — И, подумав немного, спросила: — Кто такой Кузинча? Что-то я такого не помню…
Четкин рылся в учебниках, густо исчерканных карандашом, переложенных записками. Среди учебников попалась поэма «150 000 000». На обложке имя автора не было указано, но кто же не знал, что поэма написана Владимиром Маяковским!
— Увлекаетесь футуризмом? — с едва уловимым осуждением в голосе спросил Четкин.
Александр Иванович ответил:
— Нет, зачем же, я верный поклонник Пушкина и Шевченко и никогда им не изменю. Но у нас в Свердловке все твердят: Маяковский талант, Маяковский гений, пророк нового искусства. Вот я и решил присмотреться к нему поближе. И должен сознаться: читаю и не чувствую никакой поэзии.
— Маяковский зовет в атаку на «генералов-классиков», — напомнил Лука, и нельзя было понять, то ли одобряет, то ли осуждает этот призыв.
— Утверждает, что лишь футуристическое искусство может называться искусством пролетариата. В хрестоматии футуристов «Ржаное слово» сказано: футуризм — государственное искусство, — вмешался в разговор Ли Фу-чжень, сразу побивая три шашки зазевавшегося противника.
А Даша сказала восхищенно:
— Как-то мы с Александром Ивановичем целый вечер посвятили этому Маяковскому. Ходили на Никитский бульвар, в Дом печати, слушать его стихи. И, знаете, он ведь чудесный русский парень и сочиняет сильно. Ну прямо берет человека за грудки и не отпускает. Да и сам из себя такой видный.
— Вот видишь, папа, твоя жена опередила тебя в понимании передового искусства, — шутя заметил Лука. В разговоре он все чаще сбивался на шутливый покровительственный тон, режущий отцовское ухо.
В квартиру ворвалась шумная орава ребят, все загалдели сразу:
— Одевайся, Лука, пойдем с нами в снежки играть!
— Не могу, ребята, дайте мне потолковать с матерью и отцом.
Даша покраснела. Впервые пасынок назвал ее матерью, да еще при отце и посторонних людях.
Лука и сам смутился, подошел к окну. На дворе по-зимнему быстро темнело. Мороз тонкими иглами выгравировывал на стекле замысловатый узор.
Александр Иванович многих дворовых ребят знал по имени и сейчас, глядя на всех этих галдящих Ванек и Колек, почувствовал, как болезненно защемило у него сердце.
Он искренне и глубоко любил Дашу, и Даша отвечала ему взаимностью. Ему нравилось их тихое семейное гнездо. Но, возвращаясь домой из Свердловки, он всегда чувствовал какую-то неполноту, неудовлетворенность, чего-то не хватало в доме. А чего не хватало — не задумывался, для этого не было времени.
И вот сейчас, глядя на чужую ребятню, механик вдруг понял, чего ему так недостает для полноты семейного счастья. Пошел четвертый год, как он жил с Дашей, а детей у них не было и, похоже, никогда не будет. Он ни разу не говорил с женой на эту деликатную тему, но знал, что Даша тоже думает об этом, но таится от него.
— Папа, тетя Даша, собирайтесь в кинематограф, через сорок минут начало сеанса. У нас есть два лишних билета, выпросили специально для вас у секретаря комсомольской ячейки, — тоном, не терпящим возражения, возвестил Лука и, словно веером, помахал билетами в воздухе.
