— Постой, постой, да это никак механиков Лукашка, узнаю его по голосу! — раздалось басистое восклицание, и на тропинку выбежал Кузинча. — Так и есть, он самый, Лука Александрович! Каким ветром тебя занесло на погост, откуда ты взялся?
Лука любил этого неуклюжего, простоватого паренька, о котором ему совсем недавно рассказывали: будучи в отряде паровозников, Кузинча с оружием в руках выгонял из города махновскую банду.
Они по-братски расцеловались.
Девушка, что была с Кузинчой, оказалась Галькой Шульгой — дочкой сторожа с утилизационного завода. Она крепко, по-мужски пожала ему руку своими грубыми рабочими пальцами. Она немного стыдилась, что посторонние видели, как она целовалась с мальчишкой: ведь он на три года ее моложе.
Пошли все вместе. Галька держалась позади, играя с Гектором.
— Как живешь теперь? — спросил Лука приятеля.
— Плохо. Служу приказчиком в отцовской лавке. Помнишь Обмылка? Так он объявился моим папашкой. Да ты, наверное, уже знаешь, слыхал.
— Ну, работа приказчика не по тебе. Ты птица вольного полета, я тебя знаю.
— Совершенно верно. Я вот у брата Шурки книгу купил про одного француза, Талейраном зовется. Прочитал с превеликим удовольствием, и захотелось мне самому сделаться советским дипломатом.
— Для этого надо много учиться, Кузинча.
— Я и учусь. Каждый вечер занимаюсь с Обмылком, а он человек разумный, хоть и лавочник.
Кузинча с Галькой проводили Луку и Шурочку до ворот Городского двора. Несколько минут постояли на улице, не решаясь расстаться. Наконец Кузинча, не выпуская Лукашкиной руки, решительно заявил:
— Спать ко мне!
Лука подумал, что ему неудобно будет ночевать у Аксеновых, и согласился. Ему вдруг захотелось повидать Обмылка, Ванду, Шульгу, пошататься завтра по двору собачьего завода — вспомнить свое детство и людей, окружавших его тогда.
Шурочка не стала его удерживать. Лука, пообещав прийти завтра, отправился с Кузинчой и его подругой вверх по Золотому шляху, по которому ему так часто приходилось ходить в детстве.
Промучившись несколько вечеров над грифельной доской, Ваня в конце концов сочинил очерк о катакомбах. Он переписал его начисто на бумагу.
Утром Ваня передал исписанные листки машинистке ветеринарного отдела губмилиции, а после работы отнес свое творение в редакцию газеты «Чарусский пролетарий».
Он смело зашел в кабинет редактора и положил на его стол труд нескольких бессонных ночей.
На стене, под портретом Ленина, висел плакат, на котором было написано:
Редактор, совсем еще молодой человек, с каким-то наслаждением прочел заголовок: «Катакомбы следует уничтожить».
— Хорошее название, — сказал он и, запустив пальцы в длинные волосы, погрузился в чтение. Пробежав несколько страниц, спросил:
— Вы все это видели своими глазами?
— Конечно.
— Вы работаете в уголовном розыске?
— Нет, что вы. В трамвайных мастерских, учеником слесаря.
— Так, так… Значит, рабкор. — Редактор продолжал читать, что-то черкал на полях, что-то дописывал. Закончив чтение, он постучал пальцами по столу, сказал: — Хорошо, очень хорошо. Никак не ожидал от вас такой прыти. И заголовок наш, пролетарский. Какой-нибудь бульварный щелкопер обязательно написал бы: «Тайна катакомб» — или еще что-нибудь в таком же загадочном роде. А вы сразу берете быка за рога и в заголовке подсказываете, что надо дело делать — уничтожить катакомбы, и никаких гвоздей! Сегодня я покажу ваш очерк в губкоме партии, и мы наверняка его тиснем.
Ваня вернулся домой в каком-то полупьяном состоянии, но никому не сказал, что отнес очерк в газету и что редактор его обнадежил. Все-таки у него не было уверенности, что очерк напечатают.
На другой день Ваня стоял у тисков, обрабатывая поковку французского ключа. К нему подошел директор Гасинский, дружески хлопнул по плечу, промолвил:
— Молодец, Иван!
Думая, что похвала относится к его работе, Ваня вынул из тисков блестящую, ободранную драчовым напильником поковку, подал ее директору.
— Здорово ты этого Полундру разделал, дал ему и в хвост и в гриву!
Ваня догадался: очерк напечатали! У него перехватило дух. А директор продолжал:
— Трамвайщики прочитали твою статью. Слесаря приходили в завком, требуют: закрыть катакомбы, а Полундру — под суд. Я слышал, будто с текстильной фабрики бабы отправились к секретарю губкома с просьбой, чтобы им разрешили забрать на воспитание Лизку Принцессу.
— Покажите газету, — волнуясь, попросил Ваня.
— Она у меня в кабинете.
Дверь распахнулась. На пороге цеха возник Санька Дедушкин, уже пятый день находившийся на бюллетене, заорал:
— Ребята, почитайте, чего сочинил наш писатель: «Катакомбы следует уничтожить!» Я как прочел, так сразу и побежал в фабзавуч.
Ваня бросился к Дедушкину, вырвал из его рук газету. Очерк был напечатан на третьей странице. Все там было: и заголовок, и фамилия. Голова Вани кружилась.
— Читай, читай вслух! — теребил его Дедушкин. Он искренне был восхищен товарищем.
