— Знаем, всё знаем, — сказал Марьяжный. — Мы еще зимой хотели прикрыть катакомбы, но зимой, действительно, куда бы вы делись? А сейчас весна, солнце пригревает, все живое из земли на свет лезет… Губком партии постановил Спасские казармы полностью отдать вам под общежитие. В ближайшие дни сколотим на Качановке несколько деревянных бараков. Так что жить, товарищи, будет где. Правда, в тесноте, но не в обиде.
— Дозволь вопрос, товарищ начальник, — примирительно сказал человек в засаленном ватнике, напяленном на голое тело.
— Пожалуйста, спрашивай. Я затем и спустился сюда, чтобы ответить на все ваши вопросы.
— Как предвидится насчет работенки? Плотник я, служил у Блюхера в конной разведке, спихнули барона в море, и с тех самых пор хожу в безработных. А через это самое ни жены у меня, ни детей, одинок как перст.
— Многие теперь ходят в безработных. Но уже в этом году на паровозный завод потребуется две тысячи рабочих. А Донбассу уже сегодня нужны рабочие руки. Поезжайте в Гришино, Горловку, Юзовку, там для всех найдется работа. Вот парнишка может записать охочих. — Марьяжный сунул Ване в руку тетрадь и карандаш.
— Раз так, пиши меня, — потребовал плотник.
— И меня!
— И меня! — К Ване протиснулась баба с грудным младенцем на руках.
Слюнявя химический карандаш и пачкая губы лиловыми пятнами, Ваня лихорадочно записывал десятки фамилий. На его глазах и при его прямом вмешательстве заколачивали вертеп, отравляющий людей своими гнилостными испарениями.
Детский голос испуганно крикнул:
— Легавые! Спасайся, кто может!
Но никто не побежал. В помещении показались милиционеры.
— Мы боялись за вашу жизнь, товарищ Марьяжный, и вот поспешили на выручку, — отрапортовал старшой, прикладывая ладонь к лакированному козырьку фуражки.
— Пока все в порядке, — ответил Григорий Николаевич и незаметно шепнул милиционеру: — Здесь хорохорился один в кавалерийской шинели, задержите его. Что-то мне кажется, это он повесил Полундру.
Взгляд его скользнул по телу повешенного, по желтым босым ногам.
«Когда же его успели разуть? — подумал Марьяжный. — Вошел я — он, кажется, висел в сапогах».
Праздники и всю первую половину мая Лука Иванов прогостил в оживающей, переболевшей тяжелой болезнью Чарусе. Теплая весна пробудила надежды в измученных голодом и эпидемиями людях; на рынке появилась первая зелень, окрестные поля обещали богатый урожай; крестьяне, обнадеженные постановлениями X съезда партии, вывозили в город на продажу излишки продуктов.
Все это время Лука жил в доме у Кузинчи, и хотя мысли его были заняты Шурочкой, он избегал встреч с нею, в нем пробудилась несвойственная ему робость. Раза два они встретились, но все на людях. Судя по всему, Шурочка тоже не хотела и боялась оставаться наедине с Лукой.
На первомайский парад, состоявшийся на городском аэродроме, ходили большой компанией, в которой были и Калгановы брат и сестра, и Коробкин, и Борис Штанге. Борис юноша был любопытнейший. Всю свою школьную жизнь он обходился без учебников, а для Андрея Борисовича Калганова написал забавный трактат об использовании энергии зеркал. В этом трактате были такие рассуждения:
«Весь мир — это сцепление бесконечно больших и бесконечно малых величин. Если взять за единицу миллиард, то каким ничтожно малым покажется в сравнении с ним рубль, а если единицей будет рубль, то сколь огромной суммой покажется миллиард. Следовательно, земля кажется нам то всей вселенной, то крохотным зернышком, заброшенным в беспредельные просторы эфира. Все зависит от того, с какой точки зрения глядеть на землю. Во всяком случае, наша планета не столь огромна, как это казалось нам раньше, и с каждым годом, с каждым новым открытием она будет казаться все меньше и меньше, и в конце концов всю ее можно будет объехать за несколько часов».
После красивого зрелища военного парада, после того, как тысяча школьников, одетых в спортивные костюмы, трусы и майки, впервые в Чарусе показали сокольскую гимнастику, Кузинча пригласил всю компанию к себе домой.
Шли шумной, веселой ватагой через весь город. Незаметно, за разговорами, выбрались на чистенькое Змиевское шоссе, старательно вымытое вчерашним весенним ливнем и с утра просушенное солнцем.
На горе показался знакомый всем приземистый короткотрубый утилизационный завод, а напротив него замаячил сложенный из белого огнеупорного кирпича дом Светличного с лавкой, выходящей на улицу.
