Каков есть мужчина полностью

– Может, займемся тогда чем-то другим? – пробует он спасти ситуацию и закуривает «Парк-лейн».

– Чем, например?

Он с унылым видом пожимает плечами.

– Мы могли бы прогуляться немного, – говорит она неуверенно.

В конце переулка виднеется зеленый свет, и они идут в эту сторону, поначалу молча.

И когда молчание грозит стать неловким, она спрашивает:

– Так когда ты вернулся из Ирака?

– Э… – Ему нужно собраться с мыслями, чтобы вспомнить. – Восемь лет назад.

Кажется невероятным – просто немыслимым – что прошло уже восемь лет.

На самом деле даже больше – был декабрь 2004-го, ветреный зимний день на аэродроме, когда он вернулся домой.

– Восемь с половиной, – уточняет он.

Ему тогда было двадцать, а в армии он находился с восемнадцати. Он говорит ей, что оставался после этого в армии год или два.

– А чем ты занимался потом? – спрашивает она. – Работал в спортзале?

– Ну да, – отвечает он. – Работал в спортзале и еще кое-где.

– А где еще?

– Одно время я охранником работал, – говорит он и называет торговый центр «Теско»[27] в Будапеште, который она тоже знает. – Вот там я и работал.

На этом тему можно было бы считать исчерпанной, но она спрашивает:

– И как там было?

Как там было? Была душная нейлоновая форма по образцу МВД, долгие часы шатания перед входом и унылые экраны наблюдения в комнате охраны.

– Ничего так.

Они дошли до перекрестка. На другой стороне выстроился ряд великолепных старинных особняков кремового цвета, в широком проеме между которыми просматривался зеленый парк. Улица, по которой они идут, проходит между этими особняками, где начинается велодорожка из красного щебня, и дальше ведет в парк. Они ждут на светофоре зеленого света. Он смотрит на высокие особняки и думает, что это место просто сделано из денег.

– В конце концов меня уволили, – говорит он. – Из «Теско».

– А почему?

– По подозрению в сговоре со злоумышленниками, – поясняет он.

– По подозрению?

– Ага, по подозрению. Но я ни с кем не сговаривался.

– А почему тебя подозревали?

– Ну, там много всего воровали. Так что от меня им все равно пользы было мало.

Правда заключалась в том, что у него была склонность попадаться в расставленные ловушки. Подстроенная потасовка, разыгранный сердечный приступ, старая цыганка, продающая фиалки, или старик, рассказывающий бесконечную историю. Он все это принимал за чистую монету. Очень может быть, менеджер это понимал. И все же гораздо проще уволить человека, приписав ему злой умысел.

– Так ведь? – спрашивает он.

Они входят в парк и идут по асфальтовой дорожке вдоль края узкого зеленого озера. Людей вокруг немного.

– Ты сопротивлялся? – спрашивает она.

– Не-а. Мне сказали, если я уйду по-тихому, то мне напишут нормальную рекомендацию, так что…

Он пожимает плечами.

– И ты ее получил?

– Ну да, – говорит он.

– А потом ты получил работу в спортзале?

– Ну, в общем, да.

В самом узком месте через пруд перекинут маленький деревянный мостик, и они ступают по нему.

– Но мне этого не хватает, на самом деле, – говорит он. – По сути. Это ведь просто временная работа. Так что приходится заниматься чем-то еще.

– Чем-то, как это, – подсказывает она.

– Ну да, – говорит он.

Они останавливаются на мостике, и он смотрит на мутно-зеленую воду и закуривает. Ему, похоже, не по себе, он испытывает смущение от того, что она затронула тему, почему они в Лондоне. Или он первый ее затронул? Он этого не хотел, так ему кажется. И теперь он пытается замять эту тему.

– Когда я был мальчишкой, я хотел быть игроком в водное поло.

– Правда?

– Ага. Я был в форме, – говорит он. – Думал, что смогу стать профессионалом.

– И?..

– Я не знаю, – говорит он. – Как-то не получилось. Может, мне не хватало напора. Там были другие ребята, более напористые. – Он щурится, глядя на воду. – В общем, этого не случилось.

– Очень жаль.

– Ага.

Он думал, что давно свыкся с этим. Но теперь на секунду он снова ощущает боль сожаления – даже более отчетливо, более неотступно, чем когда-либо раньше. Он словно впервые понимает, что́ тогда было поставлено на карту – вся его жизнь, вообще все.

– А кем ты хотела быть, – спрашивает он, – когда была маленькой?

Вопрос кажется каким-то странным.

Она как будто задумывается на несколько секунд, стоит ли вообще отвечать.

– Я не знаю, – говорит она. – Сбежать хотела.

Она кладет руки на деревянные перила мостика, на которых пляшут пятна солнечного света, и смотрит вниз, на воду. На зеленую воду, в которой плавают перья.

– Как жаль, что у нас нет хлеба для уток, – говорит она. – Есть что-то успокаивающее в том, чтобы кормить уток. Правда?

Балаж становится рядом с ней у перил.

– Ты так не думаешь?

– Ну…

– Наверное, ты не часто это делаешь, да? – спрашивает она, улыбаясь. – Такой крутой чувак, как ты.

– Ну да, не часто.

– Я пошутила, – говорит Эмма.

– Я понял.

– Когда я была маленькой, – продолжает она, – мы часто ездили в гости к дедушке с бабушкой. Они жили деревне. Я там кормила кур. Но вообще мне это не нравилось. От них так пахло…

– Да, куры вонючие, – говорит Балаж со знанием дела.

Она смеется.

– А разве нет? Ведь правда же.