– Андрюх, ты не задолбался? Не думал, насколько все, что мы делаем, на фоне общей картины бессмысленно, в целом? Мне вот кажется, что да, думал и что да, задолбался. И знаешь, почему? Ты всегда чморил людей за то, что они пассивны, что терпят любую хрень, если есть тот, кто будет за них решать. А мы сейчас не то же самое творим? Не чувствуешь противоречия между тем, что говоришь и что делаешь? Я же вижу, это тебя жрет изнутри, только не надо спорить. Накосячишь, кобзда обоим. Если тебя ломает, я бы хотел об этом знать, как минимум ради собственной безопасности, извини за прямоту.
Андрей все так же продолжал смотреть перед собой. В такие моменты, его собеседникам начинало казаться, что их не слушали вовсе, но Даниль знал, что это обманчивое ощущение, и просто оставил вопрос подвешенным в воздухе, приложившись к бутылке и сделав несколько глотков ледяного пива.
– Все когда-нибудь заканчивается, да? И это тоже закончится. Мне кажется, что рано или поздно мы просто потеряем контроль, и ничего не сможем с этим поделать. Не захотим.
И вот так всегда, клещами из него каждое слово приходится вытягивать. Ну, хорошо, подыграем. Даниль вздохнул и сделал неопределенный жест свободной от бутылки левой рукой, как бы приглашая напарника развивать мысль дальше.
– Контроль?
– Ну да, контроль. Страх почти ушел, начали рождаться дети. Их будет все больше, Поселок станет разрастаться. Одна из повесток на несколько ближайших собраний, кстати, выбор названия. Представь себе, всего несколько лет понадобилось. Так вот, к чему я. У нас есть невероятная роскошь, учитывая Раскол. Учителя, какие-никакие ученые, ну или просто образованные люди. Технологии, чтобы ученые в них разобрались, а учителя обучили новых ученых. А это значит – прогресс. Рано или поздно, они сами захотят шагнуть за границы Долины, она станет слишком мала, как манеж для ребенка.
Даниль забыл о пиве, которое медленно нагревалось в его руке, и настороженно слушал Андрея. Тот довольно давно так не откровенничал, а вот сейчас разговорился. По мнению Даниля лучше бы Андрей вообще почаще говорил, потому что ему иногда начинало казаться, что напарник из человека превращается в функцию, зацикленную на саму себя и реагирующую на внешние раздражители только в связи с помехой основной задаче. Что он теряет свой дух, что идея превращается просто в действие. Андрей, тем временем, продолжал.
– Знаешь, чего я боюсь больше всего? Что со временем наша маленькая община превратится в нечто большее, в государство. Мы уникальные люди, Даниль. Нам с тобой довелось увидеть, как люди рвут друг друга из-за границ, религий, языков, цвета кожи и то, как все это закончилось, пусть и такой ценой. Если сравнивать базовую реальность и Долину, то мы живем в утопии. Ты никогда не думал о том, что будет, когда она кончится?
– Утопнем.
– Все шутишь? Тоже выход. Моя любимая защитная реакция, – Андрей сделал долгий глоток, переводя дух и ожидая ответа напарника, но не дождался и потому продолжил. – Думаешь, в таком случае я сам себе в ногу стреляю, с этим Советом, со Школой, с проектом Университета, да?
Даниль, чтобы не отвечать и сделать паузу, в свою очередь приложился к бутылке, осушив ее до дна в несколько больших глотков, и отставил в сторону, отметив, как у его движений постепенно начала проявляться пьяная инерция. Еще сильнее и бутылка, пожалуй, могла разбиться. Андрей, кажется, принял молчание собеседника за намек, и стал развивать мысль дальше, не дожидаясь уточняющих вопросов.
– Даже если мы не попадемся, рано или поздно придется прекратить это по одной простой причине. Мы больше не сможем это скрывать, а убеждать или заставлять кого-то еще делать то же самое я не хочу и не могу, не чувствую в себе сил. И уж точно не хочу превращать это в организацию. В любой организации идея рано или поздно становится ритуалом. А быть лидером культа, что тайного, что официального, это сомнительное удовольствие, если ты не функционер с манией величия или не психопат.
Даниль горько усмехнулся, стараясь не смотреть в этот момент на напарника. Вместо этого он перевел взгляд на одинокую березу, росшую на краю поселка, и до рези в глазах стал вглядываться в переплетение ветвей, расплывающееся в накатывающих сумерках.
– Меня ты убедил.
Он пустил слабину в голосе, запоздало поняв, что бросил фразу, настолько явственно пронизанную тоской и обидой, и тут же разозлился на себя за это. И на Андрея тоже, за то, что он постоянно давал злиться на себя всем, кому ни попадя, подставляясь по любому поводу, почти на каждом собрании. Впрочем, его авторитету это парадоксально шло только на пользу. По крайней мере, Даниль не помнил ни одного решения, которое принималось бы принято вопреки воле его напарника или без его поправок. Как он при этом умудрялся сохранять иллюзию демократии, настолько любимой Советом, по крайней мере, частью его выборщиков? Наверное, после всего пережитого, в глубине души каждый человек здесь желает быть обманутым, лишь бы его душевное спокойствие больше не подвергалось испытаниям.
