Может быть здесь, такого блаженства, как под землёй, в Каверне, не будет, но, может быть, нас ждет нечто совсем другое. Возможно, человечество – серенький воробушек рядом с игрецами. Но это наша жизнь. То, за что боролся человек. То, что он построил своими руками. Предначертание, которое он сам выполнял.
Он ещё раз внимательно посмотрел собеседнику в глаза, и продолжил:
– Страшно подумать, Павел, неужели в ту самую минуту, когда из нас начинает получаться толк, мы променяем свою судьбу на другую, о которой ровным счетом ничего не знаем, даже не догадываемся, чем она чревата?
– Я вас понял. Хорошо, подожду, – ответил Окунев, – Подожду день-два. Но предупреждаю – вам от меня не отделаться. Не удастся меня переубедить.
– Большего я и не прошу, – Раскин встал и протянул ему руку, – По рукам?
Но, пожимая руку Павла, он уже знал, что всё это понапрасну. Серемар не Серемар, а человечество стоит перед решающей проверкой. И его учение только усугубляет все дело. Потому что модификанты своего никогда не упустят… Если он, верно угадал, если они задумали таким способом избавиться от человечества, то у них всё предусмотрено. К завтрашнему утру так или иначе не останется ни одного мужчины, ни одной женщины, ни одного ребенка, которые не посмотрели бы в эту чёртову игрушку. Да, и почему непременно калейдоскоп? Один бог ведает, сколько ещё способов они знают… И что они могли сделать с этой игрушкой, если она может изменять сознание?
– Всего хорошего, я пойду, – поднявшись со стула, сказал Окунев, и вышел из кабинета.
Глава 6
Виктор, проводив взглядом человека-игреца, подошел к окну. Очертания домов озарялись новой световой рекламой, какой не было прежде. Какой-то диковинный узор озарял ночь многоцветными вспышками. Вспыхнет – погаснет, вспыхнет – погаснет, словно кто-то крутил огромный калейдоскоп.
Раскин стиснул зубы – этого следовало ожидать. Он вспомнил о разговоре с модификантом.
Мысль о Федьке наполнила его душу лютой ненавистью. Так вот для чего он вызывал его к видеофону – лишний раз втихую посмеяться над людьми… Очередной жест шулера, который снизошел до того, чтобы намекнуть лохам, в чем подвох, когда их уже обвели вокруг пальца и поздно что-то предпринимать.
«Надо было перебить их всех до единого», – сказал себе Виктор и подивился тому, как трезво и бесстрастно его мозг пришел к такому выводу, – «Искоренить, как искореняют опасную болезнь!».
Но человек отверг насилие как средство решать общественные и личные конфликты. Вот уже двести двадцать пять лет, как люди не убивают друг друга.
«А ведь мне достаточно было протянуть руку, чтобы… – тут Раскин остолбенел, осененный догадкой, – Да, всего лишь протянуть руку… И я это сделал! Я взял в руки этот проклятый калейдоскоп! И это даже не телепатия, не чтение мыслей. Федька знал, что произойдёт, знал заранее, конечно! Особое предвидение, умение заглянуть в будущее. Хотя бы на час-другой вперед, а больше и не требовалось. Они могут смотреть в будущее!
Вот оно что, – Федька, и не он один, – все модификанты знали про Окунева. Мозг, наделённый даром проникать в чужие мысли, может легко выведать всё, что нужно».
Глядя на цветные вспышки, он представил себе, как тысячи людей сейчас видят их. Видят, и сознание их поражает внезапный шок – Учение Серемара, наконец-то! Веками искали – и вот обрели. Но обрели в такую минуту, когда человеку лучше бы вовсе не знать его.
В своем отчете Окунев написал: «Я не могу сообщить объективных данных, потому что у меня нет для этого нужных определений». Всё верно – у него и теперь, разумеется, нет нужных слов, зато есть кое-что получше: многомиллионная аудитория, слушатели, способные почувствовать искренность и убежденность тех слов, которыми он располагает. Слушатели, наделённые новым свойством, позволяющим хотя бы отчасти уловить величие того, что принес им человек-игрец!
Чёртов Федька – всё предусмотрел! Он ждал этой минуты. И превратил учение кормыша в учение против человечества!
Потому, что само это учение приведет к тому, что человек уйдёт под землю. Сколько его ни вразумляй, он все равно уйдёт! Во что бы то ни стало. Единственная надежда победить в поединке с Окуневым заключалась в том, что он, этот человек-игрец, до «эффекта калейдоскопа», был бессилен описать виденное, рассказать о пережитом, не мог довести до сознания людей то, что его волновало. Выраженная заурядными земными словами, его мысль прозвучала бы тускло, неубедительно. Даже если бы ему поверили в первую минуту, эта вера была бы непрочной, людей можно было бы переубедить. Теперь надежда рухнула, ведь слова Павла уже не покажутся тусклыми и неубедительными. Люди ощутят, что такое Каверна, так же явственно, так же живо, как это ощущает сам Окунев.
И земляне спустятся в Каверну, отдав предпочтение этому новому Эдему.
А Земля, да и вся Солнечная система, будет в распоряжении нового племени, племени модификантов, они будут создавать культуру по своему вкусу, и вряд ли эта культура пойдет по тому же пути, что цивилизация предков.
Тяжёлые мысли одолевали сознание Раскина:
