Будит меня Рафачиха, которая нам стряпает и снабжает тем, о чем мы тщетно допытываемся в магазинах. Пришла она веселая и шумная, словно только что вернулась из Турции, куда ездит каждый год. Благодаря этим вояжам ей новый дом подводят под крышу.
Рафачиха рассказывает, что смехом могла бы целое кладбище поднять на ноги, пришлось даже малость отдохнуть — до того ее смех вымотал. А было так: шла она торопко по дороге, глядь — кто-то скачет по лугу, то ниже, то выше, то дальше, то ближе…
— Мне сразу же этот «кросс» показался знакомым, я — за ним, поскольку он уже достаточно вывалялся в грязи.
— Что вы сказали?
— Я знаю, что это чудно́ звучит, но иначе у меня не получается; ведь туфля-то мужская? Кроссовкой не назовешь, хотя дамскую обувь теперь совершенно не отличишь от мужской. «Кросс» скакал-скакал, пока не влетел в отару овец. Овцы разбежались, тут я его и накрыла платком. Оглянуться не успел, как попался. Сами поглядите, каков он есть.
Я отложил газету и спросил Рафачиху, принесла ли она правую туфлю, поскольку именно такой недостает.
Рафачиха внимательно ко мне присмотрелась, перестала смеяться.
— Вы вроде бы тоже скакали. Если бы я знала, что у вас тут с утра черная пятница, зашла бы завтра.
Она поставила кроссовку возле шезлонга, легонько пнула ногой.
— Шевелись, недотепа, а то получишь! Прыгай, иначе наподдам!
Кроссовка моя не дрогнула. Рафачиха, безмерно удивленная, обратилась к Верминии:
— Дайте мне ореховой настойки, без сердечных капель не очухаюсь.
Они ушли на кухню, чтобы опомниться.
Ореховая сделала свое, вскоре из кухни донеслись нестройные дамские голоса. Воспользовавшись этим, я встал с шезлонга и заковылял наверх, чтобы вознаградить себя за начало дня, который хоть и не был черной пятницей, однако начался для меня неудачно. Стер гуталин с лица и сразу же мне полегчало настолько, что погрузился в дремоту. Дремота — не сон, разбудил меня шепот за стеной.
Верминия отчитывала Буля вроде бы шепотом, но от такого шепота гремучая змея упала бы замертво. Она отчитывала мальчишку тихо, язвительно и была во многом права.
— Знаешь, сколько было бы неприятностей, если бы дядя свернул себе шею? Мы все понесли бы невосполнимую утрату, а ты до конца жизни не смел бы людям на глаза попадаться.
— Тетя, а если бы попался?
— Пожалуйста, молчи и спи.
— А почему дядюшка не слушался? Видел же, что смазываю пятки повидлом, чуть мазнул правый каблук и хорош? Не тут-то было! Именно поэтому кроссовка порвала шнурок и помчалась на выгон.
— Не так уж далеко.
— Тетя, скажу всю правду: я боялся аиста. Он нас не любит, клюет и велит убираться прочь, поскольку луг и лягушки принадлежат ему. Так он мне сказал. Если бы дядюшка меня послушался, не угодил бы башкой в черешню и ничего бы не случилось.
— Башкой? У барана башка, у дяди голова! Думай, что говоришь, Буль!
— Я знаю, у барана такая башка, что весь сад одним ударом разнес бы в щепки. Дядюшка слабее барана, раскорячился у первого же деревца, но я в этом совсем не виноват!
— Ты слишком умничаешь. Отодвинься к стене. А теперь поговорим о повидле. У кого украл?
— Тетя, он все слышит!
— Неужели?
— В дырке от сучка я вижу его ухо.
— Хватит заговаривать зубы! Это же подушка!
— Если подушка, будет тихо, а если ухо, то дядюшка заорет и весь дом перебудоражит.
В дырке от сучка появилась дамская шпилька. Ну, это было уже слишком. Я грохнул кулаком в стену, крикнул:
— Дурак, портишь наволочку!
Верминия торжествовала.
— Я же говорила, что не ухо, а подушка. Слышал, что сказал дядя? Я твое повидло сожгу, зарою, утоплю в унитазе!
За стеной сделалось вдруг так тихо, что я счел целесообразным нарушить молчание.
— Если вы заткнули дырку, следовало бы меня об этом уведомить!
За стеной притворились, будто это их не касается. Странная женщина и еще более странный ребенок.
— Тетя, я его совсем не слышу. Может, позвоните в похоронное бюро? Мне так жалко дядюшку…
— Негодный мальчишка, вернется мать, уж она тебя приструнит!
— Если повидло пропадет, то ты, тетя, никогда больше не полетишь…
— Ладно, спи уж, сынок.
— Я сплю, но ты мне все время мешаешь. Все-таки он послушался и действительно уснул. Перед ужином явился ко мне в отличной форме.
— Простите меня, дядюшка, — шаркнул ножкой, спросил, достаточно ли извинения?
— Достаточно, но чтобы это было в последний раз.
— Как хотите, дядюшка. Можем не летать.
После ужина мы уселись возле камина. Верминия баловалась трубкой. Она питала отвращение к табаку, но, как повторяла частенько, ей нравилось время от времени «подержать нечто подобное в руках».
— Откуда он выкопал этого Архитаса?
— Буль здесь всех знает.
— Архитас — это четвертый век до рождества Христова. И жил не здесь, а совсем в другом месте.
— Да, помню, это именно Архитас выдумал что-то такое, о чем постоянно спрашивали в гимназии.
— Вероятно, ты имеешь в виду Пифагора?
— Разумеется, сам же сказал, что Архитас был пифагорейцем.
— В данный момент меня интересует Буль и его мазь, которую он называет повидлом Архитаса.
