– Совсем их не помню, – и пожала худыми беззащитными плечами, – мне было всего три, когда их расстреляли в сорок втором.
Прозрачные пальцы сжимают черные перила, Сена, свинцовая как парижские крыши, отражает дождливое небо, лишенное цвета.
– Значит, сейчас тебе…
– Семнадцать, – кивает Асия, – я думала, вы все знаете. Скоро восемнадцать, красивое число, надо будет отметить.
На этот день рождения он так и не смог прийти. Все случилось слишком быстро – он вернулся из школы, а мама уже запихивала в чемодан ситцевое платье, в котором приехала с Дона семь лет назад, всхлипывала, бормотала себе под нос:
Каменные ангелы смотрели с оштукатуренных небес, и Сережа вдруг понял, что это вовсе не ангелы, а амуры, легкомысленные покровители непостоянной любви.
– Не уезжай, – сказала ему Галя и сморщила нос, – у меня же день рождения в эту субботу.
– Я не могу, – ответил Сережа, – ты понимаешь, мама…
– Я понимаю, – и Галя отвернулась, чтобы он не увидел, как судорожно дергаются бледные губы.
Они стояли в том самом месте, где Сережа встречал ее каждый день. Мимо шли люди, и никому не было дела до двух подростков, замерших в двух шагах друг от друга, обрамленных каменной аркой проходного двора.
Надо все-таки спросить Витьку, уже в который раз думает Сергей. Он закуривает и замечает: рука дрожит. Совсем расклеился, думает он, никуда не годится. В шуме голосов за соседним столиком ухо раз за разом различает слова «Алжир», «алжирцы». Разве не туда Раймон собирался увести Асию? Или в Танжер? Вифредо помнит: они бредили Северной Африкой, влажной парижской зимой сухие африканские пустыни казались видением рая, стократ усиленным гашишем, впитавшим сказочные миражи французского востока.
Я когда-то тоже любил покурить, а сейчас почти перестал. Но я никогда много не потреблял. Зато у меня была одна приятельница – она по-настоящему дула. Сворачивала с вечера косяк, просыпалась – и сразу затягивалась.
Однажды сказала, что если не курит – ей очень страшно жить.
– Вот я покурила и, скажем, слышу голоса – это ведь нормально? Легкие слуховые галлюцинации. А когда я ничего не курю и те же самые голоса слышу – мне страшно становится. Будто я с ума сошла. Поэтому я и курю. Тем более трава – это даже не наркотик. В Штатах ее врачи больным выписывают.
Короче, выкурив трубку-другую, они отправлялись странствовать. В такие дни Париж переставал быть городом широких проспектов и бульваров, проложенных бароном Османом для лучшего подавления будущих мятежей. Он превращался в ландшафт подлинных чувств и скрытых смыслов. Мост дез Ар стал мостом сладкого сна, анестезии, Анастасии, Асии. Улица Сен, где на стене было криво нацарапано «никогда не работайте», превратилась в Зону Вечной Субботы. Район между пляс де Контрэскарп и улицей Арбалет с легкой руки Исидора был окрещен Новым Синаем – куда можно прийти, подобно Моисею, но, в отличие от Моисея, обнаружить зияющее отсутствие Бога, встретиться лицом к лицу с забвением и дезориентацией.
Они говорили про побег из реальности, но настоящей целью этих прогулок было растворение и дезинтеграция. Сначала они теряли Париж туристов и буржуа, потом – Париж студентов и художников, в конце концов – самих себя. Иногда Вифредо казалось, что шутка Асии верна, на самом деле их семеро, просто они не умеют правильно считать. Иногда казалось, что он совсем один, а остальные – лишь порождение его воображения, миражи, сотканные из тумана, дождя и сырости. В последний месяц, реконструируя свои блуждания, Вифредо все чаще натыкался на зоны полного забвения. Даже задавая осторожные вопросы Исидору и Раймону, он не мог установить, что происходило с ним в эти периоды, длившиеся от нескольких минут до получаса. Возможно, он действительно исчезал, растворялся в тумане снов и забвения.
Во время этих прогулок Вифредо навсегда забыл карту Парижа. Вежливые люди в белых халатах, аминазин и электрошок только довершили дело.
Эта карта, карта Парижа! Сена, изогнутая брезгливой гримасой недовольных губ, два острова, словно чуть высунутый язычок, раскинувшаяся ризомой беспорядочная сетка улиц! Сережа и Витька часами рассматривали ее, повторяя маршруты, которыми д’Артаньян преследовал Констанцию, Людовик XIV покидал мятежный город, а граф Монте-Кристо ехал в Оперу из особняка на Елисейских Полях, дом тридцать.
Карту еще до войны привез Вардан, отправленный партией на какой-то конгресс, – и Сережа без малейшего зазрения совести на пару дней позаимствовал ее из секретера. Сначала пара дней превратилась в месяц, потом Витька выпросил карту
