А пока Сергей смеется – и смех растворяется во влажной питерской ночи, и Сергей понимает, что не ошибся, увидев в желтом свете фонаря зябкую женскую фигурку.
Здесь, на углу Невского и Литейного его в самом деле ждет Галя.
Париж – город-призрак. Любой город – фантом, удерживаемый на зыбкой грани реальности силой наших чувств. Страстью, страхом, любовью. Париж, Гавана, Буэнос-Айрес – любой город. Стоит отвернуться – и он соскальзывает в небытие. Хлюп – и нет больше Парижа, а на его месте какой-то футуристический Нью-Йорк или, напротив, ветер гонит радиоактивный пепел, здравствуй, Хиросима, моя любовь. Ни тебе Эйфелевой башни, ни Больших бульваров, ни Нотр-Дам.
Шесть лет назад Исидор и Раймон до хрипоты спорили: правы ли были художники, не давшие во время Парижской коммуны взорвать Собор Парижской Богоматери? Каждый человек должен построить свой собственный собор, объяснял в лечебнице один сумасшедший. А это значит – старые соборы не нужны. А как памятники культуры? Но не является ли превращение Собора в Музей проявлением реакционного по своей сути
Неслучайно Вифредо вспомнил этот разговор. Даже если забыть карту навсегда – что-то меняется в воздухе: похоже, Сена уже близко. Может, там, на одном из мостов, Асия по-прежнему ждет его?
Он узнал ее сразу: зябко ежится, притоптывает замерзшими ногами, брызги из лужи мелкими фонтанчиками, в свете фонаря – бескровные губы, побелевшие от холода.
– Галя, ты меня здесь ждешь?
– Нет, автобуса! Откуда же мне знать, что ты здесь появишься?
– Ну как же, нечаянная встреча – самое чаянное в жизни, а заранее договариваются о встречах лишь те, кто пишет на скучной линованной бумаге.
Она целует его в щеку –
– Я провожу тебя?
– Конечно!
Приходит автобус… или нет, откуда автобус глухой ленинградской ночью? Где-то мелькает зеленый глазок такси, но кто будет его останавливать? И зачем?
Сергей и Галя идут вдоль Невского, оставив Витю и троих друзей позади (на Невском или все-таки на бульваре Монпарнас? Кто их знает, этой ночью все так зыбко), Галя держит его под руку, но не прижимается.
– Откуда ты здесь? Надолго?
– Всего на день. Завтра вечером возвращаюсь в Новочеркасск. Прямо с поминок и поеду.
– С поминок? – Она разворачивается, в свете фонаря на секунду видны удивленно приподнятые брови, желтая искорка лампы отражается в зрачках.
– Да, дедушка Саркис умер, Вардан телеграмму прислал.
– А твоя мама?..
– Не поехала, конечно. До сих пор не простила.
– Говорят, они живут теперь вместе. Вардан и эта… его пассия.
– А правда, что она совсем молодая?
– Ага. Говорят, на пару лет нас старше.
– Мне кажется, в этом есть что-то мерзкое, нет?
– Говорят, у Хемингуэя тоже молодая жена. И у Пикассо.
Если ты сегодня ответишь мне «да», думает Сергей, я никогда не променяю тебя…
Он неловко пытается обнять Галю, она выскальзывает из рук:
– Прости, слишком мокро.
Она сказала «прости»? Значит, если бы не дождь?..
– Я по тебе скучала, – говорит Галя, – жалко, ты только на один день.
– Позови – и я еще приеду.
Если это не признание в любви – то что?
– А как же занятия?
– Ну, зимой, после сессии…
– Ой, на каникулах меня здесь не будет. Уезжаю в Домбай.
– В Домбай? Зачем?
– Кататься на лыжах. Знаешь, какие там горы? Дух захватывает! В прошлом году мы с Валерой всю неделю буквально не уходили со склона.
С Валерой? Кто такой Валера?
– Ты не знаешь? – Галя оборачивается.
А разве он спросил вслух? Или она, как и раньше, читает его мысли?
– Я же вышла замуж. Еще на первом курсе. Думала, Витя тебе написал.
Что нужно сказать? Ах да, поздравляю.
– Я очень рад за тебя.
Прозвучало неубедительно. С другой стороны – зачем убеждать Галю? И в чем? Когда она сказала «замуж», Сергей вдруг понял, что приехал не на похороны: он любил дедушку Саркиса, но приехал, чтобы увидеть девочку, с которой два с лишним года назад попрощался на залитом дождем перроне. И вот сейчас, в слабом свете фонарей всматриваясь в Галино лицо, Сергей понимает: этой девочки больше нет, и нет больше города, в который он стремился.
Ленинград, Петербург – город-призрак, туманный фантом, удерживаемый на зыбкой грани реальности силой его чувств. Страстью, страхом, любовью. Стоит отвернуться – и он соскальзывает в небытие. Хлюп – и нет больше Питера, словно на него разом обрушились бомбы всех немецких самолетов, сбитых ленинградскими зенитками.
