Феминистки говорят: женщина не должна подгонять себя под ожидания общества. Что за чушь? Джонатан себя подгоняет, ходит, как заведенный, в спортзал, ест низкокалорийную еду, бережет фигуру, а Кора не должна, потому что она женщина? Еще чего! Где же равенство?
Кора говорила, почти не делая пауз, словно пыталась выложить все, что с ней случилось за пятнадцать лет. Джонатан пил виски, смотрел, как двигаются ее губы, и слушал. Наваливалась тоска.
Такое с ним бывало (и к черту доктора Каца с его объяснениями!) – вдруг уходили все силы, словно из шарика выпустили воздух. Джонатан знал: не надо нервничать, надо просто переждать. И пережидал, слушая Кору.
Ее речь была сбивчива, персонажи появлялись и исчезали, даже место действия не всегда было понятно. Летом после школы – роман с Роберто Кривелли, первый аборт, скандал дома. Потом – заштатный колледж, пятидесятилетний профессор права, его жена, заставшая их в супружеской спальне. В конце восьмидесятых – Лос-Анджелес, роман со звездой
Ни тогда, ни сейчас Джонатан не понимает, зачем Кора все это рассказывала. Некоторые подробности ее личной жизни он предпочел бы вовсе не знать – вероятно, потому, что не может их забыть даже сейчас.
Джонатан заказал еще виски, снова предложил.
– Нет-нет, – поспешно сказала Кора, жадно прикуривая.
Он пытался разглядеть в этой немолодой женщине ту девочку, которая, сжавшись, сидела рядом в «форде» его отца, не реагируя на попытки раздвинуть плотно сведенные ноги или оторвать ладошку от заветной пуговки. Возможно, будь она поуступчивей, ее жизнь пошла бы по-иному, подумал Джонатан и тут же устыдился своего злорадства.
Он не любил, когда ему отказывали, – но доктор Кац учил ни на кого не держать зла. Негативные эмоции энергозатратны, вот Джонатан и старается инвестировать в позитивные чувства, по возможности не фиксируясь на обиде, злости и раздражении.
И поэтому тем душным августовским вечером он, вместо того чтобы уйти, сидел в баре
Прикуривая «пэлл-мэлл» одну за другой, она сбивчиво рассказывала, как занималась любовью с он-слишком-знаменит в бесконечных мотелях, – она должна была зарегистрироваться, взять ключи и открыть выходящую на парковку дверь номера: не-могу-сказать-имя слишком боялся быть узнанным. Обычно он уезжал первый, и Кора сама расплачивалась с портье. В какой-то момент, подумав об этом, любовник положил на стол пятидесятидолларовую купюру. Кора почувствовала себя дешевой проституткой, заставила его забрать деньги и продолжала платить за мотель сама, с каждым разом все больше сгорая от стыда.
Бармен плеснул еще виски. Рука Коры дернулась, и Джонатан, уже не спрашивая, попросил еще одну порцию для девушки.
Несколько секунд Кора смотрела на стоящий перед ней стакан – островки льда медленно таяли в янтарной жидкости, – смотрела, словно недоумевая, что это такое и как здесь очутилось, а потом выпила резко, одним глотком. Стукнула стаканом по стойке и сказала:
– Повторите!
Ее рассказ становился все путанее: любовник позвонил и сказал, что они должны расстаться, и Кора, не переставая с ним говорить, пошла на кухню, взяла нож и стала резать запястья – сначала на одной, потом на другой руке. Бросив испачканную в крови трубку, она, пошатываясь, побрела в ванную, но прежде чем успела сладко уснуть, в ее квартирку вломилась полиция: люди в форме вышибли дверь и вытащили окровавленную Кору из ванны.
Именно такие кинематографические детали – мужчины, врывающиеся в полутемную комнату, где в собственной крови плавает обнаженная девушка, – заставили Джонатана усомниться в правдивости истории, рассказанной под четвертый стакан виски.
Джонатан через плечо Коры смотрел на летное поле – безлюдное, как будто там в самом деле взорвалась бомба, которой они так боялись в детстве, взорвалась, а они все-таки выжили, даже не заметив катастрофы.
– Ты еще боишься войны? – спросил он.
Кора засмеялась хрипло:
– Какой войны? Я разве боялась?
Сука, подумал Джонатан, забыв заветы доктора Каца. Чего же тогда ты боялась в машине? Что я расстегну твою пуговку?
Виски подогрел давнюю обиду. Сидя в баре
Доктор Кац, вероятно, считает, что мама любила меня недостаточно сильно, подумал Джонатан. Жалко, она умерла десять лет назад, и я не могу получить с нее недоданное.
