Неправильная стратегия, вот в чем дело, думает он. Если веришь в конец света – скупай опционы, играй на коротких позициях и подстраховывайся длинными. И доверяй своей интуиции, если она у тебя есть. У меня – есть, да, конечно, есть. Впрочем, разве это интуиция? Нет, это знание. Никому никогда не говорил, но я на самом деле знаю, что будет потом. Я чувствую, что Б-г ведет меня по этой сраной жизни, наполняет меня смыслом. Смешно – я и в синагоге последний раз был на бар-мицве, а все равно чувствую в себе Его энергию, будто Он, словно из горящего куста, говорит со мной через черно-зеленый узор монитора.
Норма сказала «Супермен»? Скорее Сверхчеловек, тот, кто преодолел в себе человека, стал больше, чем человек. Потому что во мне – Божья воля.
Норме не нравится мой напор? Да пожалуйста, пусть не нравится! Но это сидит во мне – как мотор, как настойчивый внутренний голос, что гонит вперед, говорит «давай, давай, не останавливайся!».
А еще мне кажется, что если я остановлюсь – я упаду и умру. Если ослаблю напор – меня вовсе не будет. Не будет успешного, богатого, удачливого Джонатана Краммера – а будет что-то вроде Коры Мартин мужского пола. Никому не нужный неудачник.
Но этого не случится, пока я двигаюсь вперед, пока я чувствую Божью волю. Все мои ставки выигрывают.
Честное слово, иногда я думаю, что если бы я поставил на мировую войну, мы бы сейчас все рылись в радиоактивных отбросах.
Только доктору Кацу об этом лучше не рассказывать, думает Джонатан. Упечет в психушку до конца жизни, даром что сам – такая же жидовская морда.
Должен, то есть, про Бога понимать.
Патрик из «Пирс-энд-Пирс» учил:
Звонок в дверь. Джонатан замирает в комической позе – в одной руке бутылка, галстук съехал набок, рубашка расстегнута, пресловутый однобортный пиджак с правильными лацканами валяется на дизайнерском ковре.
Черт, это же девушка-репортер. Как ее? Люсиль? Мари? А, Моник! Хорошо, что я не успел никуда позвонить, – а то было бы отличное интервью: «Знаменитого трейдера мы застали в обществе молодой гостьи». Вот тут с Нормой точно пришлось бы расстаться.
Джонатан убирает бутылку в бар, поправляет галстук, поднимает с пола пиджак и оглядывает просторную гостиную: вроде все нормально, можно принимать прессу.
Пресса оказалась даже моложе, чем обещал голос по телефону. Рыжая девчушка лет двадцати, одетая – вот сюрприз! – в красный пиджак с накладными плечами, юбку до колена и туфли на невысоком каблуке. Знакомый строгий силуэт
Что ж поделать, если на такси денег нет, – в туфлях ноги устают, и бежать неудобно, если что. В Нью-Йорке одинокая девушка в туфлях на каблуке – всегда потенциальная жертва. Ну, если за ней не стоят деньги трех поколений.
Но мордочка симпатичная – веснушки, вздернутый носик. Волосы, по нынешней моде, взлохмачены и по объему – будто шапка гвардейца в Тауэре. Только рыжие. Интересно, крашеная или натуральная? Есть, впрочем, известный способ проверить – и Джонатан с трудом сдерживается, чтобы не захихикать.
– Простите, – говорит он, – я не расслышал сегодня, вы из
– Нет-нет, – говорит Моник, – что вы! Я из
Пфф, думает Джонатан. Зачем же я ее тогда позвал? Дешевая ежедневная газетка, твою мать!
Моник тем временем садится на диван и с серьезным видом достает диктофон. Похоже, чувствует себя настоящей акулой пера.
– Давайте мы сначала поговорим, а фотографии я потом сделаю, хорошо?
– Отлично, – кивает Джонатан, – давайте поговорим. Хотите выпить?
– Нет, спасибо, – Моник качает рыжими кудрями. Получается очень трогательно.
– А я выпью, – Джонатан открывает бар и на секунду замирает в задумчивости. – Или даже лучше вот что…
На кофейный столик кладется зеркальце, сто долларов сворачиваются в трубочку, из бумажного пакетика высыпается порошок, золотой кредиткой Джонатан делает четыре дорожки. Моник оторопело смотрит, судя по всему, лишившись дара речи.
– Угощайтесь, леди, – говорит Джонатан, – а то не будет никакого интервью.
Вообще-то он не любит кокаин, не любит наркотики вообще – теряешь контроль, повышаются риски, – но сегодня он зол на Норму, и припрятанный полгода назад пакетик кажется очень уместным.
Моник морщит веснушчатый носик и втягивает свои две дорожки.
