Первый представитель поднялся со своего места, подходя к длинному столу, устланному пергаментными листами, исписанными мелким текстом и заставленным разнообразием стеклянных банок с цветными субстанциями, мешочками с порошковидными красками и лаками, в большой деревянной шкатулке в разных отсеках лежали засушливые цветы, а в выдвигающихся ящичках специи и благоухающие травы, несмотря на это, рабочее место мастера представляло собой идеализированный порядок — ни единой пылинки или среза от острых ножей на поверхности стола, которые часто использовались и лежали в кожаных сумках. Представитель наклонился к выгравированному портрету, пытаясь разглядеть силуэт незнакомца, но, как и на большинстве других работ, которые он встречал, там была пустота. Будто нечистая сила, спустившаяся на землю, решила смести все упоминания о человеке, который упорно уничтожал их многотысячные ряды.
— Когда он будет закончен? — настойчиво спросил представитель, неотрывная взгляда от гравюры.
— Нетерпение Вам не к лицу, мой господин, — с насмешкой произнес лавочник, смачивая инструменты в золотой кипящей жидкости, от которой исходил шипящий пар, — как только я закончу, Вы будите первым, кого я извещу об этом. Будьте уверены, — решительно сказал юноша, заглядывая представителю в глаза, будто своим взглядом, старясь уверовать его в правдивости своих слов. Они не часто спорили или соглашались друг с другом, встречи их были редки, и, как правило, проходили без посторонних, а содержание беседы всегда оставалось за пределами здравой логики, словно собеседники боялись обличать мысли в слова и разговаривали жестами и переглядами. У стен есть уши, у ветра скорость, у воды воспоминания, у земли чувства, а у огня сила, и сколь многое недоброжелатели могли почерпнуть из случайно оброненной фразы. Казалось, что те подчинялись строго оговоренным указаниям, выполняя приказ свыше, но чей то был наказ — мифических богов или тех, кто скрывался в настоящем людском мире — ответ знали только эти двое.
— Сегодня, — выдохнул представитель, отворачиваясь от демонических алых глаз, в которых слабо тлел уголь жажды, — ты и сам прекрасно понимаешь, что в этот раз все будет по-другому. Ты это чувствуешь, не может быть иначе, или вразуми, откуда это захватывающее предвестие перемен в груди? Такое я испытывал единожды, а сейчас волнение наполняет меня, словно вот сейчас выйдет главное действующее лицо и прокричит, что пришел конец томительному ожиданию.
— Ты и раньше это говорил, — надменно пробормотал мастер, сводя брови на переносице.
— Нет, лишь ты один не хочешь признаваться. Попробуй вспомнить, — представитель наклонился к юноше, шепча на ухо слова, которые он так хотел услышать, — ради чего ты сидишь в подземных катакомбах, начищая до блеска раритеты, которые никому не нужны. Прошлое — это ностальгические отрывки памяти, за которые мы хватаемся, как за спасательную ветвь, но бурное течение настоящего все равно уносит вперед, и в итоге будущее дает надежду. Ты же будущему не веришь, безропотно доверяя прошлому.
— Если я верю в прошлое, а ты в будущее, то кто же верит в настоящее?
— Те, кто выйдет с рассветом на Турнир, — пророчески вымолвил представитель. — Я хочу их испытывать столько, сколько потребуется. Жертвы неминуемы в этой борьбе, и я пойду на них, — бледные пальцы сильно сжали кружевную спинку стула, вены на его руках вздулись, костяшки побелели, а лицо приняло непроницаемое выражение, только сумрачные глаза блестели от нахлынувшего возбуждения. — Мальчик, которому достался сапфир, не обычен. Он послушен, и в то же время идет наперекор всем писаным и неписаным законам, установленными нашими богами, слушает зов сердца, а не разума. То его погибель и величайшая сила. Будет интересно посмотреть, к чему это его приведет.
— Ты всегда находишь себе любимчиков на арене, — сказал мастер, не разделяя разожженного любопытства и взбудораживающего интереса своего гостя. — Но пока, ни один из них не принес тебе освобождения от бессмертия и череды несчастий, настигающие Великие Империи и общество, которые ты пытаешься сохранить, принося в дань людскую кровь. Пальцы легко переливали черные и бардовые жидкости из одного флакона в другой, и крупные драгоценные кольца отсвечивали лазурью и бирюзой; если он проронит хоть одну каплю на кожу, то она прожжет ее до мяса, расщепляя кости и сухожилия. От консистенции расплавиться металл, а земля иссохнет, превратившись в пустырь, разойдясь трещинами и буграми. Он закупорил прозрачный флакон крышкой из цельного изумруда и крепко затянул прочной тонкой веревочкой, поставив на высокую стеклянную подставку, где хранились дюжины похожих снадобий.
— Я посмотрю на него, — пробормотал лавочник, рассматривая черную пустоту в своих зрачках в отражении багряной жидкости, колыхающейся в многоугольной кристаллической форме. Он поднялся из-за стола, тихо отодвинув кресло с высокой деревянной спинкой, и пообещал:
