— Странно, что птица, которая якобы приносит счастье, тесно связана с проклятым русским родом, от которого пошла вся эта грязь и смертоубийства, а бесконечные вопли обескровленного народа и по сей день расплачивается за деяния своих прародителей. Наверняка, соловей сопровождал эту арию смерти вместе с многотысячным населением, тонущим в мучениях и страданиях.
— Нехорошо с твоей стороны отчитывать меня подобным образом, — тихо вымолвила она, поднимаясь с колен и отряхивая зеленые юбки. — Пойдем домой?
Это было подло. Он не хотел ее отчитывать, наказывать или тем более выказывать свое недовольство, но злость вырывалась из гортани, прорываясь сквозь слова и звуки. В действительности, Фраусу было наплевать на события прошлого, которое остается прошлым. Ему неинтересны политические распри среди королевских отпрысков, заговоры или ненавистные плевки в сторону падших земель, скорее он презирал тех, кто угнетал бедных людей, которые сполна отплатили человечеству все долги. Да и было ли за что нужно отдавать этот долг? Он никогда не был предан своей родине и, тем более, никогда не считал себя патриотом, потому как дома или места, которое бы можно было бы так обозвать, у него никогда не было. Дея — его дом и родина, а других он не знал, да и если бы представилась такая незаурядная возможность, все равно не стал бы испытывать судьбу. Все его воспоминания строились на ощущениях жара, жажды, боли, усталости, невыносимой скуки, а смерть все не приходила, не пыталась забрать с собой, тогда как с удовольствием встречала на перекрестке множество других невинных душ, дружественно приглашая в свои объятия. А Дея стала его спасением, тросом, по которому получилось взобраться на самую высоту.
— Прости, — извиняющимся тоном выговорил он, — не хотел ничего такого сказать. Это вырвалось. Нет, — заколебался он, — я виноват. Невероятно виноват. Я совершенно не против птицы. Мне стыдно за свои слова, — он глубоко поклонился, и его черные волосы прикрыли его лицо, искаженное страхом. — Умоляю, прости меня, Дея, — колени его подкосились, и юноша уткнулся лицом в мягкую зеленую ткань, от которой исходил аромат лаванды, крепко охватив девушку руками, бесконечно вымаливая ее прощения судорожным голосом.
— Фраус, прекрати, — пыталась остановить его девушка, неспособная высвободиться из его сильных рук, но он только крепче прижал ее к себе. — За что мне на тебя злиться? Это же я виновата, что потратила все деньги. Это моя вина, что все так вышло, и ты теперь волочешься по земле. Вставай, ну же, — просила она ему, пытаясь поднять его на ноги, но он мотал головой, как маленький ребенок, не верящий взрослому.
Дея тяжело вздохнула, посмотрев на птицу, с интересом поглядывающую на этих двоих, и Дея, улыбнулась своему пернатому другу, опустившись на землю вместе с Фраусом, приподнимая кончиками пальцев его лицо, и заставляя его посмотреть ей в глаза, мягко трепля его шелковистые волосы.
— Прости меня, ты был прав. Я никудышная напарница, я обязательно исправлюсь, но если сейчас же не встанешь и не скажешь, что конфликта нет, обижусь по-настоящему, и тебе придется после каждой победы преподносить мне еще более дорогой трофей, — Дея говорила это в шутку, но по выражению лица Фрауса, она поняла, что тот принимал ее слова абсолютно серьезно.
— Ты не злишься? — отчаянно спрашивал он. И от тона, которым он это произнес, Деи захотелось смеяться. Она не удержалась, внутри колотилась неудержимая сила, перед которой не было преград. И она залилась веселым и звонким смехом, отчего в уголках глаз появились слезы, и она находиться в опасной близости от глубокой пропасти. Девушка прижалась ближе к юноше, крепко держась за его кожаный плащ, через который было отчетливо слышно биение его сердца. А если закрыться от всех остальных звуков мира, ослепить глаза, чтобы не был виден свет, мешающий разуму, то можно услышать мелодию и ее сердца, бившегося в точности так же, как и его.
— По-моему, мы идеально подходим друг другу, — все еще смеясь, констатировала она. — Оба безрассудные, — чуть более тихо произнесла Дея, чувствуя щекой, как ветер играет с ее курчавыми локонами, выбившимися из-под золотистого платка, а на сетчатку глаз падает яркий столбик света, освещая ее нежную кожу. И все же неподдельное, настоящее тепло и нежность исходили от его рук, обвивших ее фигуру в защитный непорочный круг.
