Он бывал одинаково раздражен и удовлетворен и с теми, кто льстил ему, и с теми, кто говорил свое мнение искренне. Многих, виновных в тяжких преступлениях, он оставил безнаказанными, и многих, кто даже не подвергся никакому подозрению в проступке, он казнил. Своих близких он или чрезмерно захваливал, или непомерно поносил. Как следствие, никто не знал, что ему говорить и как с ним поступать, но все, кто имел какой-либо успех в этом отношении, достигли его вследствие случайности, а не проницательного суждения.
Таков был род императора, в чьи руки тогда вручили римлян. Вследствие этого поступки Тиберия, хотя их считали очень жестокими, были, однако, настолько же выше поведения Гая, насколько деяния Августа были такими по отношению к его преемнику. Ибо Тиберий всегда держал власть в своих собственных руках и использовал других как средства для исполнения своих желаний; тогда как Гаем управляли возничие и гладиаторы, он был рабом актеров и прочих, связанных с ареной. Действительно, он всегда имел при себе Апеллеса, самого известного из трагиков тех дней, даже на людях.
Таким образом, и сам он, и они делали без препятствий и помех все, что такие люди естественно смели бы делать, имея власть. Все, относившееся к их искусству, он устраивал и устанавливал по малейшему поводу самым роскошным образом, и заставлял преторов и консулов делать то же самое, так, что почти ежедневно давалось какого-либо рода представление. Сначала он был на них всего лишь зрителем и слушателем, и принимал сторону за или против различных исполнителей как один из толпы; и однажды даже, раздосадованный на нее из-за противоположности вкусов, он не пошел на зрелища. Но с течением времени он дошел до подражания им, и состязался во многих случаях, управляя колесницей, борясь как гладиатор, давая представления пантомимического танца и выступая в трагедии. Это стало почти обычным его поведением. Однажды он послал ночью срочный вызов виднейшим мужам сената, как будто для некоего важного совещания, а затем станцевал перед ними.
В году, когда умер Тиберий, и Гай унаследовал правление, он сначала проявил большое уважение к сенаторам, когда всадники, а также некоторые из плебса присутствовали на их встрече. Он обещал разделить с ними свою власть и поступать во всем так, чтобы им понравиться, называя себя их сыном и подопечным. Он был тогда в возрасте двадцати пяти лет без пяти месяцев и четырех дней. После этого он освободил тех, находился в заключении, среди них Квинта Помпония, которого в течение семи полных лет после его консулата содержали в тюрьме и плохо обращались.
Он покончил с доносами об оскорблении величия, которые, как он видел, были самой главной причиной существующего тяжелого положения заключенных, и он собрал и сжег (или притворился, что сделал так), документы, которые имели отношение к таким случаям, оставшиеся от Тиберия, объявив: «Я сделал это, чтобы, независимо от того, насколько сильно я мог бы пожелать однажды припомнить зло всякому, злоумышлявшему против моей матери и моих братьев, я, однако, был бы неспособен наказать его».
За это его хвалили, поскольку ожидалось, что он прежде всего остального будет правдив; ибо из-за его юности не считали вероятным, чтобы он мог быть двуличным в мыслях или на словах. И он еще более усилил их надежды, приказав, чтобы празднование Сатурналий было продолжено до пяти дней, так же как принимая от каждого из тех, кто получал хлебное пособие, только по ассу вместо денария, который имели обычай давать ему в Сигилларии.
Было решено, что он должен сразу стать консулом, заменив Прокула и Нигрина, занимавших тогда эту должность, и что после того он должен быть консулом каждый год. Он, однако, не принял таких предложений, но вместо этого подождал, пока действующие должностные лица не закончили шестимесячный срок, на который были назначены, а затем сам стал консулом, взяв Клавдия, своего дядю, в коллеги. Последний, который перед тем принадлежал ко всадникам и после смерти Тиберия был отправлен как посланник к Гаю от имени этого сословия, теперь впервые, хотя он был в возрасте сорока шести лет, стал консулом и сенатором – обоими одновременно. Во всем этом поведение Гая казалось тогда удовлетворительным, и в согласии с ним была речь, которую он произнес в сенате при вступлении в должность консула. В ней он осудил Тиберия за всякое и каждое преступление, в которых тот обычно обвинялся, и дал много обещаний относительно своего собственного поведения, так что в итоге сенат, опасаясь, что он мог бы передумать, издал постановление, что эта речь должна читаться ежегодно.
