-- У меня сало баранье есть, -- сказала Зоя. И побежала в дом.
-- Ладно, расходитесь, -- велел старик. -- А то уж вон лю-дишки сбегаются.
-- Да как же это ты, Егор? -- спросила Люба.
Егор поддернул трусы и опять стал оправдываться.
-- Понимаешь, как вышло: он уже наподдавал -- дышать нечем -- и просит: "Дай ковшик горячей". Ну, думаю, хочет мужик температурный баланс навести...
-- "Бала-анс", -- опять передразнил его Петро. -- Навел бы я те счас баланс -- ковшом по лбу! Вот же полудурок-то, весь бок ошпарил. А если бы там живой кипяток был?
-- Я же пальцем попробовал...
-- "Пальцем"!.. Чем тебя только делали, такого.
-- Ну, дай мне по лбу, правда, -- взмолился Егор, -- мне легче будет. -- Он протянул Петру ковш. -- Дай, умоляю...
-- Петро... -- заговорила Люба. -- Он же нечаянно. Ну, что теперь?
-- Да идите вы в дом, ей-Богу! -- рассердился на всех Петро. -- Вон и правда люди собираться начали.
У изгороди Байкаловых действительно остановилось че-ловек шесть-семь любопытных.
-- Чо там у их? -- спросил у стоявших вновь подошедший мужик.
-- Петро ихний... Пьяный на каменку свалился, -- пояс-нила какая-то старушка.
-- Ох, е!.. -- сказал мужик. -- Дак а живой ли?
-- Живой... Вишь, сидит. Чухается.
-- Вот заорал-то, наверно!
-- Так заорал, так заорал!.. У меня ажник стекла задребез-жали.
-- Заорешь...
-- Чо же, задом, что ли, приспособился?
-- Как же задом? Он же сидит.
-- Да сидит же... Боком, наверно, угодил. А эт кто же у их? Что за мужик-то?
-- Это ж надо так пить! -- удивлялась старушка.
Засиделись далеко за полночь.
Старые люди, слегка захмелев, заговорили и заспорили о каких-то своих делах. Их, старых, набралось за столом изряд-но, человек двенадцать. Говорили, перебивая друг друга, а то и сразу по двое, по трое.
-- Ты кого говоришь-то? Кого говоришь-то? Она замуж-то вон куда выходила -- в Краюшкино, ну!
-- Правильно. За этого, как его? За этого...
-- За Митьку Хромова она выходила!
-- Ну, за Митьку.
-- А Хромовых раскулачили...
-- Кого раскулачили? Громовых? Здорово живешь?..
-- Да не Громовых, а Хромовых!
-- А-а. А то я слушаю -- Громовых. Мы с Михайлой-то Громовым шишковать в чернь ездили.
-- А когда, значит, самого-то Хромова раскулачили...
-- Правильно, он маслобойку держал.
-- Кто маслобойку держал? Хромов? Это маслобойку-то Воиновы держали, ты чо! А Хромов, сам-то, гурты вон пере-гонял из Монголии. Шерстобитку они держали, верно, а маслобойку Воиновы держали. Их тоже раскулачили. А самого Хромова прямо от гурта взяли... Я ишо помню: амбар у их стали ломать -- пимы искали, они пимы катали, вся деревня, помню, сбежалась глядеть.
-- Нашли?
-- Девять пар.
-- Дак, а Митьку-то не тронули?
-- А Митька-то успел уже, отделился. Вот как раз на Кланьке-то женился, его отец и отделил. Их не тронули. Но все равно, когда отца увезли, Митька сам уехал из Краюшкина: чижало ему показалось после этого жить там.
-- Погоди-ка, а кто же тада у их в Карасук выходил?
-- Это Манька! Манька-то тоже ишо живая, в городе у дочери живет. Да тоже плохо живет! Этто как-то стрела ее на базаре: жалеет, что дом продала в деревне. Пока, говорит, ребятишки, внучатки-то маленькие были, говорит, нужна бы-ла, а ребятишки выросли -- в тягость стала.
-- Оно так, -- сказали враз несколько старух. -- Пока водисся -- нужна, как маленько ребятишки подросли -- не нужна.
-- Ишо какой зять попадет. Попадет обмылок какой-ни-будь -- он тебе...
-- Какие они нынче, зятья-то! Известное дело...
Несколько в сторонке от пожилых сидели Егор с Любой. Люба показывала семейный альбом с фотографиями, кото-рый сама она собрала и бережно хранила.
-- А это Михаил, -- показывала Люба братьев. -- А это Павел и Ваня... вместе. Они сперва вместе воевали, потом Пашу ранило, но он поправился и опять пошел. И тогда уж его убило. А Ваню последним убило, в Берлине. Нам коман-дир письмо прислал... Мне Ваню больше всех жалко, он такой веселый был. Везде меня с собой таскал, я маленькая была. А помню его хорошо... Во сне вижу -- смеется. Вишь, и здесь смеется. А вот Петро наш... Во, строгий какой, а само-му всего только... сколько же? Восемнадцать ему было? Да, восемнадцать. Он в плен попадал, потом наши освободили их. Его там избили сильно... А больше нигде даже не царап-нуло.
Егор поднял голову, посмотрел на Петра... Петро сидел один, курил. Выпитое на нем не отразилось никак, он сидел, как всегда, задумчивый и спокойный.
-- Зато я его сегодня... ополоснул. Как черт под руку под-толкнул.
Люба склонилась ближе к Егору и спросила негромко и хитро:
-- А ты не нарочно его? Прямо не верится, что ты...
-- Да ты что! -- искренне воскликнул Егор. -- Я, правда, думал, он на себя просит, как говорится: вызываю огонь на себя.
-- Да ты же из деревни, говоришь, как же ты так подумал?
-- Ну... везде свои обычаи.
-- А я уж, грешным делом, решила: сказал ему чего-ни-будь Петро не так, тот прикинулся дурачком да и плесканул.
-- Ну!.. Что ж я?..
Петро, почувствовав, что на него смотрят и говорят о нем, посмотрел в их сторону... Встретились взглядом с Его-ром. Петро по-доброму усмехнулся.
-- Что, Жоржик, сварил было?
-- Ты прости, Петро.
