Я не уважила,
А он ушел к другой.
Из-за плетня на них насмешливо смотрел Петро.
-- Спишите слова, -- сказал он.
-- Ну, Петро, -- обиделась Люба. -- Взял спугнул песню.
-- Кто это приезжал, Егор?
-- Дружок один. Баню будем топить? -- спросил Егор.
-- А как же? Иди-ка сюда, что скажу...
Егор подошел к плетню. Петро склонился к его уху и что-то тихо заговорил.
-- Петро! -- сказала Люба. -- Я ведь знаю, что ты там, знаю. После бани!
-- Я жиклер его прошу посмотреть, -- сказал Петро.
-- Я только жиклер гляну... -- сказал Егор. -- Там, навер-но, продуть надо.
-- Я вам дам жиклер! После бани, сказала, -- сурово мол-вила напоследок Люба. И ушла в дом. Она вроде и успокои-лась, но все же тревога вкралась в душу. А тревога та -- стой-кая, любящие женщины знают это.
Егор полез через плетень к Петру.
-- Бренди -- это дерьмо, -- сказал он. -- Я предпочитаю или шампанзе, или "Рэми-Мартин".
-- Да ты опробуй!
-- А то я не пробовал! Еще меня устраивает, например, виски с содовой...
Так, разговаривая, они направились к бане.
Теперь то самое поле, которое Егор пахал, засевали. Егор же и сеял. То есть он вел трактор, а на сеялке -- сзади, где стоят и следят, чтоб зерно равномерно сыпалось, -- стояла молодая женщина с лопаточкой.
Подъехал Петро на своем самосвале с нашитыми борта-ми -- привез зерно. Засыпали вместе в сеялку. Малость пого-ворили с Егором:
-- Обедать здесь будешь или домой? -- спросил Петро.
-- Здесь.
-- А то отвезу, мне все равно ехать.
-- Да нет, у меня с собой все... А тебе чего ехать?
-- Да что-то стрелять начала. Правда, наверное, жиклер.
Они посмеялись, имея в виду тот "жиклер", который они вместе "продували" прошлый раз в бане.
-- У меня дома есть один, все берег его.
-- Может, посмотреть -- чего стреляет-то?
-- Ну, время еще терять. Жиклер, точно. Я с ним давно мучаюсь, все жалко было выбрасывать. Но теперь уж сменю.
-- Ну гляди. -- И Егор полез опять в кабину. Петро по-ехал развозить зерно к другим сеялкам.
И трактор тоже взревел и двинулся дальше.
...Егор отвлекся от приборов на щите, глянул вперед, а впереди, как раз у того березового колка, что с края пашни, стоит "Волга" и трое каких-то людей. Егор всмотрелся... и узнал людей. Люди эти были -- Губошлеп, Бульдя, еще ка-кой-то высокий. А в машине -- Люсьен. Люсьен сидела на переднем сиденье, дверца была открыта, и, хоть лица не бы-ло видно, Егор узнал ее по юбке и по ногам. Мужчины стоя-ли возле машины и поджидали трактор.
Ничто не изменилось в мире. Горел над пашней ясный день, рощица на краю пашни стояла вся зеленая, умытая вче-рашним дождем... Густо пахло землей, так густо, тяжко пахло сырой землей, что голова легонько кружилась. Земля собрала всю свою весеннюю силу, все соки живые -- готовилась опять породить жизнь. И далекая синяя полоска леса, и об-лако, белое, кудрявое, над этой полоской, и солнце в выши-не -- все была жизнь, и перла она через край, и не заботилась ни о чем, и никого не страшилась.
Егор чуть-чуть сбавил скорость... Склонился, выбрал га-ечный ключ -- не такой здоровый, а поаккуратней -- и поло-жил в карман брюк. Покосился -- не виден он из-под пиджа-ка? Вроде не виден.
Поравнявшись с "Волгой", Егор остановил трактор и за-глушил мотор.
-- Галя, иди обедать, -- сказал помощнице.
-- Мы же только засыпались, -- не поняла Галя.
-- Ничего, иди. Мне надо вот тут с товарищами... из ЦК профсоюза поговорить.
Галя пошла к отдаленно виднеющемуся бригадному до-мику. На ходу раза три оглянулась на "Волгу", на Егора...
Егор тоже незаметно глянул по полю... Еще два трактора с сеялками ползли по тому краю; ровный гул их как-то не на-рушал тишины огромного светлого дня.
Егор пошел к "Волге".
Губошлеп заулыбался, еще когда Егор был далековато от них.
-- А грязный-то! -- с улыбкой воскликнул Губошлеп. -- Люсьен, ты глянь на него!..
Люсьен вылезла из машины. И серьезно смотрела на под-ходящего Егора, не улыбалась.
Егор тяжело шел по мягкой пашне... Смотрел на гостей... Он тоже не улыбался.
Улыбался один Губошлеп.
-- Ну, не узнал бы, ей-Богу! -- все потешался он. -- Встретил бы где-нибудь -- не узнал бы.
-- Губа, ты его не тронешь, -- сказала вдруг Люсьен чуть хриплым голосом и посмотрела на Губошлепа требовательно, даже зло.
Губошлеп, напротив, весь так и встрепенулся от мсти-тельной какой-то радости.
-- Люсьен!.. О чем ты говоришь! Это он бы меня не тро-нул! Скажи ему, чтобы он меня не тронул. А то как двинет святым кулаком по окаянной шее...
-- Ты не тронешь его, тварь! -- сорвалась Люсьен. -- Ты сам скоро сдохнешь, зачем же...
-- Цыть! -- сказал Губошлеп. И улыбку его как ветром сдуло. И видно стало -- проглянуло в глазах, -- что мститель-ная немощность его взбесилась: этот человек оглох навсегда для всякого справедливого слова. Если ему некого будет ку-сать, он, как змея, будет кусать свой хвост. -- А то я вас ря-дом положу. И заставлю обниматься -- возьму себе еще одну статью: глумление над трупами. Мне все равно.
-- Я прошу тебя, -- сказала Люсьен после некоторого молчания, -- не тронь его. Нам все равно скоро конец, пусть он живет. Пусть пашет землю -ему нравится.
