-- Нам -- конец, а он будет землю пахать? -- Губошлеп показал в улыбке гнилые зубы свои. -- Где же справедли-вость? Что он, мало натворил?
-- Он вышел из игры... У него справка.
-- Он не вышел. -- Губошлеп опять повернулся к Егору. -- Он только еще идет.
Егор все шел. Увязал сапогами в мягкой земле и шел.
-- У него даже и походка-то какая-то стала!.. -- с восхи-щением сказал Губошлеп. -- Трудовая.
-- Пролетариат, -- промолвил глуповатый Бульдя.
-- Крестьянин, какой пролетариат!
-- Но крестьяне-то тоже пролетариат!
-- Бульдя! Ты имеешь свои четыре класса и две ноздри -- читай "Мурзилку" и дыши носом. Здорово, Горе! -- громко приветствовал Губошлеп Егора.
-- А чего они еще сказали? -- допрашивала встревожен-ная Люба своих стариков.
-- Ничего больше... Я им рассказал, как ехать туда...
-- К Егору?
-- Ну.
-- Да мамочка моя родимая! -- взревела Люба. И побежа-ла из избы.
В это время в ограду въезжал Петро.
Люба замахала ему -- чтоб не въезжал, чтоб остановился.
Петро остановился...
Люба вскочила в кабину... Сказала что-то Петру. Само-свал попятился, развернулся и сразу шибко поехал, прыгая и грохоча на выбоинах дороги.
-- Петя, братка милый, скорей, скорей! Господи, как сердце мое чуяло!.. -- У Любы из глаз катились слезы, она их не вытирала -- не замечала их.
-- Успеем, -- сказал Петро. -- Я же недавно от него...
-- Они только что здесь были... спрашивали. А теперь уж там. Скорей, Петя!..
Петро выжимал из своего горбатого богатыря все что мог.
Группа, что стояла возле "Волги", двинулась к березово-му колку. Только женщина осталась у машины, даже залезла в машину и захлопнула все дверцы.
Группа немного не дошла до берез -- остановилась. О чем-то, видимо, поговорили... И двое из группы отделились и вернулись к машине. А двое -Егор и Губошлеп -- зашли в лесок и стали удаляться и скоро скрылись с глаз.
...В это время далеко на дороге показался самосвал Петра. Двое стоявших у "Волги" пригляделись к нему. Поня-ли, что самосвал гонит сюда, крикнули что-то в сторону лес-ка. Из леска тотчас выбежал один человек, Губошлеп, пряча что-то в карман. Тоже увидел самосвал и побежал к "Волге". "Волга" рванула с места и понеслась, набирая скорость...
Самосвал поравнялся с рощицей.
Люба выпрыгнула из кабины и побежала к березам.
Навстречу ей тихо шел, держась одной рукой за живот, Егор. Шел, хватаясь другой рукой за березки. И на березах оставались ярко-красные пятна.
Петро, увидев раненого Егора, вскочил опять в самосвал, погнал было за "Волгой". Но "Волга" была уже далеко. Петро стал разворачиваться.
Люба подхватила Егора под руки.
-- Измажу я тебя, -- сказал Егор, страдая от боли.
-- Молчи, не говори. -- Сильная Люба взяла его на руки. Егор было запротестовал, но новый приступ боли накатил, Егор закрыл глаза.
Тут подбежал Петро, бережно взял с рук сестры Егора и понес к самосвалу.
-- Ничего, ничего, -- гудел он негромко. -- Ерунда это... Штыком насквозь прокалывали, и то оставались жить. Через неделю будешь прыгать...
Егор слабо качнул головой и вздохнул -- боль немного отпустила.
-- Там пуля, -- сказал он.
Петро глянул на него, на белого, стиснул зубы и ничего не сказал. Прибавил только шагу.
Люба первая вскочила в кабину. Приняла на руки Егора. Устроила на коленях у себя, голову его положила на грудь себе. Петро осторожно поехал.
-- Потерпи, Егорушка... милый. Счас доедем до боль-ницы...
-- Не плачь, -- тихо попросил Егор, не открывая глаз.
-- Я не плачу...
-- Плачешь... На лицо капает. Не надо.
-- Не буду, не буду...
Петро выворачивал руль и так и этак -- старался не тряс-ти. Но все равно трясло, и Егор мучительно морщился и раза два простонал.
-- Петя... -- сказала Люба.
-- Да уж стараюсь. Но и тянуть-то нельзя. Скорей надо.
-- Остановите, -- попросил Егор.
-- Почему, Егор? Скорей надо...
-- Нет... все. Снимите.
Петро остановился.
Егора сняли на землю, положили на фуфайку.
-- Люба, -- позвал Егор, выискивая ее невидящими гла-зами где-то в небе -- он лежал на спине. -- Люба...
-- Я здесь, Егорушка, здесь, вот она...
-- Деньги... -- с трудом говорил Егор последнее. -- У меня в пиджаке... раздели с мамой... -- У Егора из-под прикры-тых век по темени сползла слезинка, подрожала, повиснув около уха, и сорвалась, и упала в траву. Егор умер.
И лежал он, русский крестьянин, в родной степи, вблизи от дома... Лежал, приникнув щекой к земле, как будто слу-шал что-то такое, одному ему слышное. Так он в детстве прижимался к столбам.
Люба упала ему на грудь и тихо, жутко выла.
Петро стоял над ними, смотрел на них и тоже плакал. Молча.
Потом поднял голову, вытер слезы рукавом фуфайки.
-- Да что же, -- сказал он на выдохе, в котором почувст-вовалась вся его устрашающая сила, -- так и уйдут, что ли? -- Обошел лежащего Егора и сестру и, не оглядываясь, тяжело побежал к самосвалу.
