- Так-так, - продолжал Бенедиктыч, - я удивлен, что есть люди, все ещё слушающие радио. Я, вон, и телевизор не включаю.
- Дядя Кузечка, ты просто сам телевизор, - крикнула из кухни Леночка, - на тебя смотри - не насмотришься, родной ты мой дядечка Кузечка.
От таких слов даже Валерий Дмитриевич разулыбался в один рот. Копилин смущен. О Бенедиктыче он был наслышан от Леночки и давно уважал его заочно.
- Ну, садись, Алеша, вот сюда, в кресло, здесь и отдыхай.
Веефомит не спускает глаз с Бенедиктыча, в этом кресле он сам сидел не раз, когда Кузьма начинал свои розыгрыши с гипнозом.
- Мы зашли к вам на старую квартиру, - заговорил наконец Копилин, - а там Раджик спит, это он нас зачем-то к Валерию Дмитриевичу отправил, а там Зинаида читает главы из романа.
- Леночка смеялась, - с грустью сказал Веефомит.
- Она просто взбесилась, ваша романистка! - выскочила Леночка, - как вы её здесь все терпите?
- Лена, займись едой, - сурово сказал Копилин.
И она послушалась. Кузьме Бенедиктовичу это понравилось. Хорошо, когда есть на свете человек, которого слушается эта бесовская девчонка.
- А что вы ловите по приемнику? - поинтересовался он.
- "Голос Америки", - не задумываясь, ответил Копилин.
- А что, до сих пор существуют "Голоса"? - изумился Бенедиктыч, - А хотя, конечно, раз есть Америка, будут и "Голоса".
Валерий Дмитриевич разволновался. Ему не терпелось поговорить с Копилиным о политике, а Бенедиктыча интересовало другое.
- Вы гитарист? Очень хорошо. А откуда? Сколько лет? Отлично!..
Он задавал вопросы, не выслушивая ответов, и Веефомит увидел, что Кузьмой завладело все то же непонятное желание начать игру в гипноз. Но сегодня это желание было не совсем обычным, каким-то образом Веефомиту, да и Копилину, впервые удалось испытать редкое состояние, подобное тому, когда чувственно и всеобъемлюще расстилаешься всюду, проникаешь в каждую травинку, в движение ветра и шорох волн, будто приподнимаешься над землей, отрываясь от целого, но в то же время остаешься недвижим, спокоен и созерцаешь все процессы и самого себя со стороны. По подоконнику ударили тяжелые капли дождя.
- Все так же трудно в столице с пропиской? - спешит Бенедиктыч и в глазах его прыгают искорки.
- Да, - забеспокоился Копилин, - жилья много, а с пропиской пока трудно, но говорят, скоро её повсеместно отменят.
- Неужели? - равнодушно изумляется Бенедиктыч.
Сегодня он дарит себе радость, раз приехала Леночка, то пусть будет и покой воспоминаний, и полумрак, и чувство любви к ближнему, и дождь...
Бенедиктыч порозовел. Сухой и морщинистый, он выпрямился, разгладился, стал будто выше, и трудно было оторваться от его глаз, горящих чудной страстью.
Веефомит знал, какие слова он сейчас скажет, а ливень хлынул во всю мощь, сделалось почему-то жутко, и Бенедиктыч прошептал, не в силах сдержать радостно-лукавую улыбку:
- Хотите, Леша, я угадаю ваши мысли? Вспомните один день, какой-нибудь период из жизни с Леночкой, и я угадаю через комнату.
Алексей от удивления встал.
- Нет, нет, сидите, - усадил его Бенедиктыч, положите голову на спинку, так, и закройте глаза. Очень удобное кресло. Вспоминайте, это недолго, Леночка, не входи сюда десять минут, мы переодеваемся!
- Ладно! - крикнула Леночка.
И Бенедиктыч убежал в мастерскую.
- Тишина! - высунулся он из-за двери, - абсолютная тишина, я сосредотачиваюсь.
Веефомит усмехнулся и, закрыв глаза, стал слушать дождь.
Эх, Николай Васильевич!
То было не в первый раз, когда Кузьма Бенедиктович воспроизводил картины прошлого. Их накопилось много, но его мало что устраивало. Так, два-три стоящих штришка, парочка куцых мыслей, а в основном, как в кино подмена одной плоской действительности на другую, пусть и красочную, но конечноданную, а потому и скудоумную по своему содержанию. Эти мечты сограждан о будущем его перестали интересовать, он подкинул их Веефомиту, как забавные пародии на представления о Золотом Веке, но Валерий Дмитриевич забраковал и их, сунув в мешок отвергнутых рукописей. "Достаточно ржачки", - сказал.
И сегодня Кузьма Бенедиктович не ожидал от воспоминаний ничего особенного. Вначале промелькнули каскады невзгод и скитаний, вздохи и охи; сознание пребывало во мраке, и вспышки были редки; да ещё среда давила, как монотонный пресс; сумасшествия хоть ведром черпай. И вдруг что-то произошло.
Все смешалось в один клубок, и Бенедиктыч уже не знал - то ли это Алексей или они оба восприняли так неожиданно и красочно такое простейшее явление, как Банный. И его смутил и возвысил этот безбрежный базар человеческих судеб. Нечто нейтрально созерцательное торжественной песней захватило его чувства, и среди тысяч банальных плоскостей он пережил свою забытую мечту.
О Банный! Великий и стойкий Банный,
кто воспоет твою ширь и глубину,
твою тончайшую нежность и грубую
чувственность, пустившую гибкие
корни в окаменевший проспект Мира?
Какой гибельный, но поэтический
восторг в твоем малоизвестном
звучании! Неподкупную роковую тайну
скрывают твои неприютные вечера.
Ты все знаешь - романтику темных дел
и злую иронию счастливых вариантов,
вычурность лиц и комизм бед,
