все человеческие страсти и оттенки
любых желаний ведомы тебе, отвергнутый
и живучий Банный!
В праздники и будни, в непогоду и
ясные дни "пятачок" у табачного киоска
не бывает пуст. Одиночки и парочки
курят и смотрят, перешептываются,
переглядываются и ждут. Ждут последние
и первые, будущие и угомонившиеся.
Музыканты и плотники вышагивают по земле.
Ибо здесь торжествует и юродствует
папочка Случай.
Шизофреники и параноики ежедневно
выходят сюда на дежурство. Это они
важно курсируют от ступенек парфю
мерного до витрин книжного.
Наркоманы неведомых ощущений,
ловцы дураков и доверчивых, они
знают цену своей уникальной значимости,
они и дня не проживут без тебя,
соблазнительный и коварный
Банный!
Все здесь твои актеры. Ты лазейка
для безнадежных и шанс для често
любивых. Сказочный остров и похмель
ный кошмар. Лоск и сальность, запад
и север, восток и юг - твои клиенты.
Студенты и полковники, водители
троллейбусов и будущие никто
твои заложники. Здесь можно умереть
от хохота, либо повеситься под рас
писанием автобусов - ты в один миг
можешь унизить или щедро одарить,
о, бесстыдный и хладнокровный
Банный!
Здесь боятся и страдают, смеются
и знакомятся, сливаются воедино
и разбегаются навсегда. Здесь все равны
и каждый волен успеть. Самый
праведнейший человек расцветает
здесь авантюристом. В темноте и на
свету здесь умаляют и упрашивают,
проклинают и грозят, оживают и гаснут.
И случись великое потрясение,
взойди рай и разверзнись ад, твои
пациенты придут к тебе людьми
скорбящими, тоскующими, страждущими
и лелеющими свои кровные простейшие
проблемы - чтобы вновь взывать и замирать
в ожидании иного чуда, которое
укоротило бы твою свободную энергию,
о, проклятый и притягательный лицедей
Банный!
Тут Кузьма Бенедиктович прервал это бесконечное захватывающее действо, перевел дух, вытянул ноги и, закрыв глаза, ждал, когда улягутся горячие ощущения.
Он сидел и тихонечко наблюдал, как, словно угольки в костре, гаснут мириады ассоциаций и вспыхивают золотые звездочки микроскопических символов.
Теперь его не интересовало, как там снял Копилин жилье и какие вопросы задавали ему американские телевизионщики, приехавшие запечатлеть ужасы Банного.
Все теперь было мимолетным, кроме только что изведанного ощущения с душой воскресшего поэта. Неожиданно для себя Кузьма осознал, что все ещё шагает, сбросив тяжесть лет, помолодевшим, по широченному проспекту Мира с человеком, который никогда не умирал, чьи острые реплики и замечания о происходящем вокруг воспринимаются как единственное счастье на свете. Они оба легко входили и выходили из натуры в натуру, и ирония переплавлялась в страх, а страх становился смехом, отчаянье сменялось страстью, и вновь на душе делалось свежо и мудро, и можно было взглянуть на мир глазами освобожденными от глупых эмоций и страстей.
"Эх, Николай Васильевич!" - повторял Кузьма.
И в этом "эх" и долгом старомодном "о" звучала вся полнота понимания, к которой так тернисто и долго стремился бесприютный поэт. Сегодня живость и улыбка не покидали его, и он рассказывал Кузьме о городах, в которых задыхалась его душа, о предках сегодняшних прохожих, которых охватывал столбняк при виде такого из ряда вон выходящего явления. Сегодня ожила глупейшая мечта Копилина, не реализовав лишь один нюанс этой мечты: не шли им навстречу такие же увлеченные беседой пары, и потому хаос проспекта Мира подхватил двух спутников и рассеял, разметал фантомами и призраками, вновь погрузив думы своих прихожан в огромную и мрачную утопию. И было слышно, как все стены города застонали, лишенные своих тысячелетних ожиданий, жестоко раздавленные клочком сказочной надежды. И может быть, или это почудилось Кузьме Бенедиктовичу, сам Банный издал что-то похожее на рев усталого зверя. "Эх, Николай Васильевич!" - в последний раз вздохнул Бенедиктыч, и все погасло.
Он вновь пребывал в стенах своей одинокой комнаты, и другого бы устрашила такая участь, но Кузьма Бенедиктыч был рад несказанно и благодарил судьбу за Копилина. Он понял, что стоит на пороге. Остается распахнуть дверцы и широкий мир, сметая все на пути ворвется в сознание миллионов.
У него дрожали руки. Он помнил, как у этих дверей топтался великий эпилептик, так долго шедший к ним, но все же не осмелившийся их толкнуть. Он разглядывал его наэлектризованную фигуру и видел его ослепший глаз, подглядевший в щелочку тот опасный для измученного сознания мир. И он припомнил себя, ползущего от примитива к примитиву, возжаждавшего борьбы и устрашенного пролитой кровью, и пыль от изломанных судеб поднялась перед его взором...
- Погодить, погодить, - успокаивал он себя, - ещё есть время обдумать.
И, закурив трубку, уже совершенно домашним, он вышел к своим гостям.
Желтое.
