Потом он, чертыхаясь, поволок труп в комнату и, поднатужившись, усадил белое тело в кресло.
* * *
В тот вечер Кузьма Бенедиктович выложился полностью. Ему было все равно - получится или не получится, на этот счет у него не было иллюзий, его увлек сам эксперимент и он не вспоминал о Зинаиде, забыл о сыне и Веефомите.
Он отключился настолько, что не услышал, как вошла Леночка. Он натолкнулся на нее, выскочив в большую комнату с паяльником в руке и как раз в тот момент, когда она вяло махнула рукой, шепнула "дядечка, не шути" и потеряла сознание. Он подхватил её и уложил на свой диванчик. Бледный Копилин не двигался с места и не отрываясь смотрел на голый труп с подвязанной полотенцем челюстью. Он бормотал про себя одно и то же: "спокойно, спокойно, Бенедиктыч сошел с ума".
- Ничего, ничего, - появился Бенедиктыч, - это бывает, обычный обморок.
Он хотел что-то ещё сказать, но передумал и вновь взялся за дело. Движения его были быстры и уверенны. Копилин увидел маленький экран, на котором стали появляться какие-то схемы, таблицы, промелькнуло несколько лиц; в комнате шипело, гудело, мигали лампочки и иногда звучали фрагменты из музыкальных произведений. По крайней мере, Копилин точно узнал Чайковского, а в другом моменте уловил что-то до боли знакомое. Происходящее и сам Бенедиктыч начали завораживать Алексея, он не понимал, что на него так пленительно подействовало, но словно бы вошел в этот вдохновенный ритм, уловив в хаосе разноцветных проводов и приборчиков, в построении звуков и чередовании огоньков, в сосредоточенной фигуре Бенедиктыча первоначальный и всепоглощающий смысл. Он давно уже перестал бояться и смотрел на труп, как на часть всей этой необъяснимой гармонии, и присутствие вдохновения пьянило его, он дрожал, борясь с искушением броситься в эту стихию созидания. С тех минут Копилин влюбился в Бенедиктыча навечно. В какой-то миг ему казалось, что он видит руки виртуоза, обстругивающего бесформенный чурбак, и запах свежих стружек, и мятные звуки режущего ножа ощутил и услышал он, и надежда на собственное могущество пробудило в нем энергию и уверенность.
- Помоги мне, - позвал Кузьма Бенедиктович.
И он помог ему положить труп на диван. Кузьма Бенедиктович разрезал спинку кресла и вытянул какой-то проводок, потом паял, потом они растирали тело и снова пристроили его в кресле. Шло время, и мертвое тело обрастало проводами, которые будто произрастали из черепа и тонкими змейками уползали в соседнюю комнату, где у Бенедиктыча что-то не выходило и он делал попытки за попыткой, и наконец, переменив положение проводков на голове трупа, выругал себя, сказал:
- Наугад работаю, гад, - и закурил трубку.
Копилин ничуть не удивился, когда сердце начало биться, он знал, что иначе и быть не могло. Кузьма Бенедиктович делал что-то вроде искусственного дыхания, и Копилин как зачарованный следил за движениями его красивых и смелых пальцев.
Он вспомнил о Леночке, его смутила нагота и он набросил на белые бедра полотенце. Кузьма Бенедиктович сделал укол и выключил систему. Они накрыли теперь уже спящего человека простыней и пошли на кухню пить чай.
Копилин ничего лучшего не придумал, как сказать:
- Вы кудесник.
- Да, да, я думающий человек, - кивнул Кузьма Бенедиктович, и Алексей заметил, что похвала пробудила в нем ненужное чувство исключительности: и, как на ладони, на уставшем лице Бенедиктыча отразилась борьба высокого и низкого.
- Я тоже его убил, - пояснил он, - и я его возродить должен был. Нечего умными людьми разбрасываться.
Они пили чай и им было так хорошо, как редко бывает, и дотлевала трубка, за окном сгущалась темнота и высоко в небе кружили птицы.
Давно очнулась Леночка, она многое увидела, она лежала в сумерках и все думала, думала.
Дверь была открыта, и она смотрела на живой памятник под белой простыней. Она говорила тихо и ласково: "Веефомит, Веефомит, Веефомит", - и это слово растягивалось в вечность и звучало как песня. По щекам у Леночки текли слабые слезы, и ей очень не хотелось нарушать молчание на кухне, но она вошла туда и принялась ругаться:
- Это надо же догадаться живого человека грязной простыней накрыть! Ну ладно ты, Валера, ты всегда был неряхой, но дядя Кузя! От тебя я такого не ожидала. Где у тебя чистые простыни?
- Там, Ленок, в шкафу, в коридоре, - растерянно ответил Кузьма Бенедиктович, - мы действительно сплоховали.
- Его и одеть нужно, - продолжала Леночка, - а то проснется голым и будет потом всю жизнь стыдиться. Вы что, Веефомита не знаете?!
- Знаем, знаем, - проворчал Бенедиктыч, и все трое взялись наводить порядок.
Глава вторая
Утешитель
И слово стало плотью, и в нем была жизнь, и жизнь была светом человеков.
Сегодня я знаю о себе одно: если бы хотя бы краем глаза я увидел Солнечный Мир для всех искалеченных, но все ещё благородных друзей, я бы забыл о красивом ребенке и без сожаления разрушил этот мир, устроив кромешный ад, - потому что я давно уже не знаю, куда себя деть, и все мои мечты омертвевают, когда я думаю о том, что они сделали с человеком...
Глава третья.
Коллапс
