В том, что перед ним именно беглая базилисса, епископ устал сомневаться. Всякий раз, когда его подозрения начинали крепнуть, являлось новое доказательство, и не одно. Дионисия, например, долго смущала странная болезнь, от которой Августина-Немайн оправилась три недели тому назад… Люди так никогда не недужили! Тем более что по выздоровлении девушка со странностями начала вести себя точно как сида — и это очевидно шло ей на пользу. Питание, распорядок дня… И уже здесь, в новорождённом городе, Адриан вспомнил — до болезни Немайн вела себя как человек. От этого и слегла. Больше того — Дионисий узнал, что базилисса тяжело болела в десять лет. Как в книге написано. Так что чудо, которое помогло в её исцелении — принесённая ирландскими святыми книга о лечении сидов — только доказывало: Немайн действительно являлась сидой. Но ничегошеньки не знала о том, как сиде жить положено!
А значит, выросла не среди своих.
Выросла в далёких краях, в которых о сидах и слыхать не слыхивали. Например, в Константинополе. А точнее — в полевых лагерях да на долгих переходах императорской армии во время бесконечно долгой и бесконечно тяжёлой персидской войны. Получалось — Августина-Немайн разом и сида, и царевна. Это всё объясняло. Впрочем, оставался ещё один вопрос: почему у императора-армянина от брака с собственной племянницей девятнадцать лет назад уродилась именно сида, а не очередной инвалид? Тому, что уродилась Немайн именно у них, был свидетель, и весьма авторитетный. Патриарх Константинопольский Пирр. Пусть беглый, да не низложенный. Который по размышлении оставил себе собственное имя, скрыв только чин. Прихотливая судьба занесла его на окраину мира. Впрочем, не самостоятельно, а вослед. Есть разница. Теперь радуется тому, что тащился на край света не зря. Пусть бывшая ученица — Пирр некогда отвечал за воспитание детей царя Ираклия — признавать своё имя пока не желала, патриарх надеялся вскоре поговорить с ней по душам. А пока для бесед ему вполне хватало заезжих ирландских друидов: Пирр получал изрядное удовольствие от попыток обратить в христианство этих умных, способных к сложным суждениям и неожиданным выводам оппонентов. Выяснять между своими же, христианами, кто еретик, ему уже наскучило. Тем более что разок еретиком оказаться довелось и Пирру. В прошлом году Максим Исповедник на диспуте в Африке разбил патриарха наголову — так, что пришлось прилюдно каяться. Беды в том, впрочем, никакой не было: отношения Пирра с римским папой резко улучшились, а император Констант, гонитель, из единоверца-монофелита стал злобствующим еретиком. То, что при этом по фасаду Церкви пробежала ещё одна трещина — Дионисий заметил. Но не то, что на этот раз она совпала с трещиной на фасаде Империи. Монофелитство оказалось религией верных царю Константу. Православие — вольнодумцев и заговорщиков из Рима и Карфагена.
Так что заглянувший к Дионисию — ещё до сиды — патриарх начал именно с краткого изложения очередного диспута, и это действительно было любопытно. С арабами любой разговор о вере вёлся в треске копий и звоне мечей. Славяне — дики, немногие закосневшие в язычестве греки — твердолобы. А тут, на краю мира, водятся, оказывается, очень интересные собеседники. Соперники — но не враги. Это было интересно… И вдруг Пирр отвлёкся, и как бы между делом сообщил, что окончательно опознал ученицу. Способ оказался прост донельзя. Достаточно было, чтобы кто-то, весьма недурно оплаченный, по условленному знаку негромко, но отчётливо произнёс два слова на языке, который камбрийской сиде знать неоткуда. Пирр «честно» признался наёмнику, что это шутка над добрым знакомым с дромона, а слова — небогохульственное ругательство. Поскольку диведцы прекрасно знали, что греки поединками насмерть не злоупотребляют, а риск битой морды стоил пары милиарисиев, желающего рискнуть проказливый патриарх нашёл без труда.
Подгадав момент, когда за столиками «Головы» скопилось достаточно греков, а Августина о чём-то беседовала с капитаном, видимо, собираясь нанять корабль для нескольких рейсов по реке, патриарх подал знак.
Слова были произнесены.
Базилисса дёрнулась, будто в неё всадили нож, вскочила, уши насторожились, голова повернулась в сторону незадачливого наёмника, рот зло сместился набок. Казалось, сейчас зарычит… Но вместо этого приложила руку ко лбу и тяжело села на место.
— Что с тобой? — спросил капитан.
— Мне примерещились дурные слова. Тут так много говорят, слова смешиваются друг с другом, и вводят мои несчастные уши в заблуждение…
Капитан кивнул, хотя внутренне сжался. Наверное, тоже узнал армянский. Который сида Немайн, как она же уверяла Михаила Сикамба, не знала и знать не могла! Слова он тоже узнал. Не зная языка. Уж больно часто их повторяли четыре года назад — на всех языках империи. Чтобы поглубже въелось. «Кровосмесительное отродье».
