И брат ее был рядом с ней. Он лучился светом, как и она сама, и эльфийские дары испускали сияние.
В руке его был меч дроу – тусклое отравленное серебро. Его соратники окружили рощу тьмой, холодной от ненависти.
– Я не стану сражаться с вами, – промолвил Далъет, – ни с одним, ни с другой. Это уже ничего не принесет, разве что новые раны. Сдавайтесь, брат и сестра.
Лиэслиа напряженно наблюдал за каждым его движением; а за их спинами кружили две лошади, высекая копытами гром, очерчивая круг вокруг того, что осталось от Элда, и защищая Арафель.
Арафель, как могла, встала на ноги. Но круг все сужался, и чернела трава.
– Лиэслиа, – сказала она, и рукоять меча прикоснулась к его руке. Он взял его, поднял, и лезвие засияло на фоне тьмы.
– Мы уже делали это однажды, – напомнил ему Далъет.
– Значит, недостаточно хорошо, – откликнулся Лиэслиа.
И новые побеги травы полегли, словно выжженные. Умер цветок. Дроу приближался во всполохах тусклого света. Клинки взвились и скрестились, сверкая при выпадах и обманчивых движениях, которые делали тот и другой.
Быстрей и еще быстрее. Граница зелени застыла. Они сражались на этой грани, которую Лиэслиа мог перейти, а дроу не мог; и ветер дул все сильнее, и холод все нарастал. Он услышал, как его окликают по имени, услышал голос дракона.
– Берегись! – закричала Арафель.
И граница тут же подалась – трава почернела, умер еще один цветок и рассыпался в прах: Далъет сделал выпад, и Лиэслиа поднял руку, встречая острие, – ведь он был без доспехов. Лезвие проникло внутрь, ледяное и отравленное. Но и его лунный меч нащупал брешь в броне противника и, войдя в плоть, повернулся в ране.
– Брат! – взвыло то, что было Донкадом.
И погибло. Дроу еще помедлил, тая, – прекрасное холодное лицо, вой и последнее содроганье. Зазвучали рога – то были новые всадники; и дроу кинулся отступать туда, в сторону Дун Гола.
Мрачные деревья поблекли, но туман не ушел. Всадники окружили их; там были двое, что ехали на фиатас, на черных и гладких скакунах, а волосы их горели, как солнечный восход. Зарокотал гром; эльфийские кони заржали, приплясывая на месте, и рощи осветились изнутри.
– Арафель! – вскричал Ниеракт, спрыгивая на землю. – Лиэслиа!
И тогда он увидел свою рану, холод, пронзивший его руку, почувствовал, как вместе с темным потоком крови из него вытекают силы. Покачиваясь, Лиэслиа встал на ноги, и друзья окружили его; перед ним была Арафель – после стольких веков он видел ее перед собой.
«Стойте, – донесся из-под земли голос, ласкающий и соблазняющий шепот. – О, останьтесь, Вина Ши. Не уходите».
– Не слушай, – сказал Ниеракт. – Ладьи ждут нас, Аовель. Ему не убедить нас. Пойдем. Здесь больше нечего делать.
– Нечего делать, – эхом повторил Лиэслиа. И он посмотрел на нее – за ней стояли века надежды и ожидания, но что-то в камне замутнило ее образ. Она словно померкла от печали, и кровь окрасила ее тьмой – в глазах ее стояла скорбь, а камень разрывался от боли.
– Вы поймете, – сказала она. – Вы бы поняли.
– Торопись! – вскричал Ниеракт.
– Нет, – ответила Арафель.
– Держаться за это? – спросил Лиэслиа. – О Аовель, довольно.
– Но здесь остались люди, – сказала она, – если мы бросим этот мир на произвол судьбы, то мы оставим их на милость червяка. У нас есть оружие. Мы не обречены… О, братья, неужто мы ничему не научились? То, что происходит здесь, очень важно.
– Если мы возьмемся за это, – сказала Лиадран, – о Арафель, это опасно…
– Очень важно, – повторил тогда Лиэслиа. Он все еще держал в руках сломанный меч, слышал дракона и чувствовал, как холод поднимается вверх. Он прикоснулся к камню – остальные были их лишены. – Я помню. Я помню Кер Ри, прежде чем он стал Дун Голом. Мы создали и то и другое. Лично я… я с Арафелью.
– И не один, – ответила Лиадран, спрыгивая с лошади.
– Нет, не один, – промолвил Ниеракт – и остальные спешились, накладывая стрелы на тетиву.
И так, заняв круговую оборону, они застыли в ожидании, пока до них не донеслась его поступь, пока они не ощутили трепетанье воздуха. Арафель стояла с ними, натягивая тетиву с последней своей стрелой.
– Не вмешивайся, – сказал Лиэслиа, стоявший рядом. – Ты – его главная цель.
Она ничего не ответила.
«Глупо, – сказал червяк. – К чему эта борьба? Вы же видели, мир стал иным по сравнению с тем, чем он был. Неужто вы хотите вернуть, что было прежде? Мы можем переделать его. Он может стать тем, чем мы захотим».
Затем наступил холод, и потекло немеренное время, когда все застыло. И вот он был уже с ними – они даже не заметили – явился, сияя, как бронза и золото, словно солнце взошло во тьме, отражаясь от его чешуи. Его крылья разогнали мглу, и огонь пронизал их жилы. Но страшней всего были его глаза – глаза, лишенные цвета. Они стремились рассмотреть, какого они были цвета, но цвета там не было вовсе никакого.
«Ни к чему оружие, – сказал Найер Скейяк. – Ни к чему борьба. Листья вырастут снова, и озера станут чистыми – все будет так, как вы пожелаете».
И тетива расслабилась, и луки разогнулись. Застыли Ши потерянно и изумленно.
И последняя зелень исчезла.
