Я не увижу знаменитой «Федры»,В старинном многоярусном театре,С прокопченной высокой галереи,При свете оплывающих свечей.И, равнодушен к суете актеров,Сбирающих рукоплесканий жатву,Я не услышу, обращенный к рампе,Двойною рифмой оперенный стих:– Как эти покрывала мне постылы…Театр Расина! Мощная завесаНас отделяет от другого мира;Глубокими морщинами волнуя,Меж ним и нами занавес лежит.Спадают с плеч классические шали,Расплавленный страданьем крепнет голос,И достигает скорбного закалаНегодованьем раскаленный слог…Я опоздал на празднество Расина…Вновь шелестят истлевшие афиши,И слабо пахнет апельсинной коркой,И словно из столетней летаргииОчнувшийся сосед мне говорит:– Измученный безумством Мельпомены,Я в этой жизни жажду только мира;Уйдем, покуда зрители-шакалыНа растерзанье Музы не пришли!Когда бы грек увидел наши игры…
1915
<p>Tristia</p><p>«– Как этих покрывал и этого убора…»</p>– Как этих покрывал и этого убораМне пышность тяжела средь моего позора!– Будет в каменной ТрезенеЗнаменитая беда,Царской лестницы ступениПокраснеют от стыда,. . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . .И для матери влюбленнойСолнце черное взойдет.– О, если б ненависть в груди моей кипела —Но, видите, само признанье с уст слетело.– Черным пламенем Федра горитСреди белого дня.Погребальный факел чадитСреди белого дня.Бойся матери, ты, Ипполит:Федра-ночь – тебя сторожитСреди белого дня.– Любовью черною я солнце запятнала…. . . . . . . . . . . . . . . . .Мы боимся, мы не смеемГорю царскому помочь.Уязвленная ТезеемНа него напала ночь.Мы же, песнью похороннойПровожая мертвых в дом,Страсти дикой и бессоннойСолнце черное уймем.
