Глядим на лес и говорим:Вот лес корабельный, мачтовый:Розовые сосны,До самой верхушки свободныеот мохнатой ноши,Им бы поскрипывать в бурюОдинокими пиниямиВ разъяренном безлесном воздухе;Под соленой пятою ветра устоит отвес,пригнанный к пляшущей палубе,И мореплаватель,В необузданной жажде пространства,Влача через влажные рытвиныхрупкий прибор геометра,Сличит с притяженьем земного лонаШероховатую поверхность морей.А вдыхая запахСмолистых слез, проступившихсквозь обшивку корабля,Любуясь на доски,Заклепанные, слаженные в переборкиНе вифлеемским мирным плотником,а другим —Отцом путешествий, другом морехода, —Говорим:И они стояли на земле,Неудобной, как хребет осла,Забывая верхушками о корнях,На знаменитом горном кряже,И шумели под пресным ливнем,Безуспешно предлагая небу выменятьна щепотку солиСвой благородный груз.С чего начать?Всё трещит и качается.Воздух дрожит от сравнений.Ни одно слово не лучше другого,Земля гудит метафорой,И легкие двуколкиВ броской упряжи густых от натугиптичьих стайРазрываются на части,Соперничая с храпящимилюбимцами ристалищ.Трижды блажен, кто введет в песнь имя;Украшенная названьем песньДольше живет среди других —Она отмечена среди подруг повязкой на лбу,Исцеляющей от беспамятства,слишком сильного одуряющего запаха —Будь то близость мужчины,Или запах шерсти сильного зверя,Или просто дух чобра,растертого между ладоней.Воздух бывает темным, как вода,и всё живое в нем плавает, как рыба,Плавниками расталкивая сферу,Плотную, упругую, чуть нагретую, —Хрусталь, в котором движутся колесаи шарахаются лошади,Влажный чернозем Нееры, каждую ночьраспаханный зановоВилами, трезубцами, мотыгами, плугами.Воздух замешан так же густо, как земля:Из него нельзя выйти, в него трудно войти.Шорох пробегает по деревьям зеленой лаптой.Дети играют в бабкипозвонками умерших животных.Хрупкое летоисчисление нашей эры подходитк концу.Спасибо за то, что было:Я сам ошибся, я сбился, запутался в счете.Эра звенела, как шар золотой,Полая, литая, никем не поддерживаемая,На всякое прикосновение отвечала«да» и «нет».Так ребенок отвечает:«Я дам тебе яблоко», или:«Я не дам тебе яблока».И лицо его точный слепок с голоса, которыйпроизносит эти слова.Звук еще звенит, хотя причина звука исчезла.Конь лежит в пыли и храпит в мыле,Но крутой поворот его шеиЕще сохраняет воспоминанье о бегес разбросанными ногами,Когда их было не четыре,А по числу камней дороги,Обновляемых в четыре сменыПо числу отталкиваний от землипышущего жаром иноходца.ТакНашедший подковуСдувает с нее пыльИ растирает ее шерстью,пока она не заблестит,ТогдаОн вешает ее на пороге,Чтобы она отдохнула,И больше уж ей не придется высекатьискры из кремня.Человеческие губы,которым больше нечего сказать,Сохраняют форму последнего сказанногослова,И в руке остается ощущенье тяжести,Хотя кувшин наполовину расплескался,пока его несли домой.То, что я сейчас говорю, говорю не я,А вырыто из земли, подобно зернамокаменелой пшеницы.Одни на монетах изображают льва,Другие — голову;Разнообразные медные, золотыеи бронзовые лепешкиС одинаковой почестью лежат в земле.Век, пробуя их перегрызть, оттиснул на нихсвои зубы.Время срезает меня, как монету,И мне уже не хватает меня самого…
