Маркушке представилось, как в городе его хлестали по щекам, запирали в темный чулан, по ночам скреблись и стены и, раскрыв дверь, спрашивали:
«Ну, скажешь, кто у вас бывал?»
Он съежился и сказал:
— Не-не-е учил он нас пу-пугать.
— Перекрестись, что не врешь. Так, а почему мешочек с камешками был черный?
— Та-такой бабка сшила.
— Сама сшила? Врешь? Учитель сказал, чтоб сшила черный! Завязку красную сделали, под кровь. Зачем врешь?
— Не-не вру я. Не вру! — гневно задребезжал голос Маркушки.
Иван похолодел во дворе и ринулся в сени:
— Ой, нету у вас совести! Вижу, что нету!
Стражник преградил ему дорогу, из мазанки в сени выбежал жандарм:
— Кто кричит?! Что-о, сопротивление?! Ну, заходи, заходи. Уйди, мальчишка! В чем дело?
— Никакого дела, а только срамно мне за вас. Мы чуть отходили мальчика, а вы опять с криком на него…
— Не выдумывай, ничего мы ему не сделали! Лучше говори правду Теперь можно не бояться учителя…
— Я никого не боюсь, у меня за плечами смерть стоит.
— Вот, а вертишься: показывал, будто у учителя был один раз, а теперь у тебя его вещи, книги, жена его была у тебя, твои провожали ее. Что это значит?
— А то, что безвинный он и мучится. Что ж я как, добра его сохранить не могу? Я темный, а совесть у меня есть.
Иван глядел жандармам в глаза и говорил неправду: он уже не был темным, он уже догадывался, что его и учителя запутывают во что-то страшное, и говорил о темноте, о совести.
— Говори правду, или мы угоним тебя на край света! Выложи правду…
— Правду? А вы б раньше показали мне мою кривду.
Где она?
— Знаем, где она, не хлопочи! Жалеть будешь, плакать будешь! Лучше сейчас скажи, что тебя учитель научил.
— А раз он не учил меня?
— Не учил? Дело твое, иди! Дай сюда старуху.
С бабкой жандармы были ласковыми и усадили ее на табурет:
— Ну, бабушка, расскажи, о чем за чаем говорил у вас учитель…
— За чаем? — удивилась бабка. — Мы чаю никогда не пьем… и нога учителя ни разу не была у нас.
— Так ли, бабушка? Стара ты, на том свете за неправду отвечать придется.
— Иному за брехню и тут не грех язык подрезать, — взнегодовала бабка, но тут же испугалась и заплакала: — На старости вруньей стала я, мать ты моя пречистая…
Жандармы погрозили бабке Сибирью, взяли книги, газеты учителя, и фаэтон запылил к поселку.
— Хы, чортовы чпстуны!
Маркушка поводил перед собой рукой и с усилием выговорил:
— Ру-ружьем бы их, сссволочей.
— Тес…
Учить ребят прислали из города старую поповну, и ее крики — «Молча-ать! Не та-ак!» — доносились до моря.
Маркушка учился хорошо и за партой больше думал о допросах и словах учителя. Он уже понимал, что Ивана и его у царской коляски приняли за тех, кто хочет извести царей, богачей и сделать так, чтоб не было ни богатых, ни бедных. Это волновало Маркушку, а то, что об этом нельзя говорить, озадачивало его. Он верил учителю, о царе и царице думал уже с неприязнью, но понять, как люди сделают так, чтоб не было богатых и бедных, что это за люди, где они, — не мог.
В школе он узнал, что перед арестом учитель жег в печке газеты и не отпирал жандармам до тех пор, пока те не взломали дверь. Это навело его на мысль, что газеты и книги, какие принесла жена учителя в мазанку, были частью тех, какие учитель жег, что в них, стало быть, сказано о том, чего он не понимает. Иначе зачем учителю жечь их?
Маркушка всех расспрашивал, как делаются газеты, где их можно достать, и в праздник увязался за Анисимом в город. Анисим продавал на рынке сухие сливы, а он бродил по базару, убегал к лавкам, в глубину улиц, вернулся с горящими глазами, из-за Анисима увидел в ногах хозяек скомканную зеленую трехрублевку, поднял ее и исчез.
Когда мешок опустел, Анисим выложил на ладонь выручку, ошарил карманы, мешок, корзину и побледнел.
В это время вернулся Маркушка и весело сказал:
— Отец, ззнаешь, а я что на-нашел тут!
— Что? — обрадовался Анисим.
— Три ру-рубля.
— Это мои, давай сюда, я их ищу, ищу. Ну, давай.
Денег у Маркушки уже не было. На что он истратил их, Анисим не мог дознаться, без покупок вернулся домой и при всех назвал Маркушку вором.
— Не верьте! Не-е брал я! Не ббрал! — закричал тот.
Иван старался смотреть Маркушке в глаза, но тот выдержал его взгляд. На лице Анисима бродили тени, в пальцы вступал свинец, — хотелось схватить Маркушку за ухо и кричать: «Так не брал?! Не брал?!»
Иван остановил его:
— Не горячись. Маркушка отдаст, ему уже стыдно…
Слова эти обожгли Маркушку, и он закричал:
— Не-не стыдно мне! Не сстыдно! Не-не брал я и не сстыдно! Я нашел! Я не крал!
Иван вывел его во двор и спросил:
— Ты нашел три рубля?
— Нашел.
— Где они? Скажешь? Идем, скажи всем…
В мазанке Маркушка, обливаясь потом, залепетал о том, как увидел в пыли примятую зеленую бумажку, как побежал с нею на почту и выписал газету.
— Газету?
— На все три рубля?
— Какую газету?
Маркушка сказал, какая газета будет приходить, как он узнал, где она делается и сколько стоит. Наступившую тишину нарушила бабка:
— Ну, и шут с ними, с тремя рублями! Жалко, а что делать?
— Во-о, во гладьте его по головке! — вспыхнул Анисим, но Иван взял его под-руку и повел наружу.
