Она глубоко вздохнула, пытаясь оценить свои перспективы. Не нужно быть клиницистом, чтобы понять: эти записи устарели, диагнозы старомодны, если можно так выразиться, и методы лечения совершенно неподходящие. Но Хелен знала, что общественное мнение сильно отстает от медицинского понимания вопроса, и это станет подарком для толпы снаружи, которая больше всего хочет подорвать не только закрытие Назарета, но и сам процесс выписки больных в свободную жизнь. Хелен потеряла способность видеть разницу между собственным знанием о том, что здесь написано, и тем, что известно общественности. В тот момент для нее это было одно и то же.
Новый шум снаружи заставил ее вздрогнуть. Послышался голос Дженни, звучащий жалобно даже сквозь шипение мегафона:
– Давайте, ребята, покажем себя сегодня с наилучшей стороны!
Шум толпы немного утих. Непохоже было, что местные работники имели настоящее призвание к медицинскому делу. Через два года они станут работать в прекрасном отеле, получая больше на чаевых, чем за неделю в Назарете.
Хелен разложила остальную часть заметок о себе на двух невысоких картотечных шкафчиках, поверх рассыпавшихся записей о Селесте и Паулине.
Это, вероятно, было написано сразу после того, как она сконфузила Буреса перед его студентами-медиками. Страница сочилась его злостью. Хелен читала дальше, навострив слух в ожидании возвращения Дженни.
Тяжелые шаги зазвучали в коридоре снаружи, и сердце Хелен, и без того уже бьющееся с удвоенной скоростью, чуть не выскочило из груди. Она поспешно собрала свои заметки, в панике столкнув некоторые бумаги: записи Паулины и по меньшей мере одна страница Селесты, как в замедленной съемке, соскользнули в узкую щель между картотечными шкафами и стеной, к которой эти шкафы были прикреплены болтами. Хелен сложила свои записи приемным листком кверху, перевернула и убедилась, что отчет Керси о выписке в конце, а суть диагноза и лечения в середине.
