На столе Хелен стояло два телефона, и Корали получила указание не переводить звонки ни на один из них. Корали распотрошила газеты, вырезав из них соответствующие страницы. Другой истории сегодня не будет. Для Адама Соломона и его сына другой истории не будет больше никогда, а история Джулии Соломон окончена. Фотография повторялась в разных размерах: увеличенный снимок красивой темноглазой женщины, затылок малыша. Заголовки и куски текста прыгали перед глазами, как играющие рыбки в озере из газетной бумаги.
Корали вернулась с кофе и чаем на подносе. Хелен вглядывалась в его содержимое, будто играла в игру на внимательность: фестончатый чайный сервиз, тарелка с кексами и заварными пирожными, которые все равно никто не станет есть.
– Приглашай их, – сказала Хелен.
Намокшие глаза Дженни Бишоп и Давины Дебен подчеркивали сухость глаз Хелен. Даже лицо Майкла Стейна выглядело опухшим.
– Пресс-конференция через час, – напомнила Давина Дебен. – Мы анонсируем расследование, но давайте сделаем все возможное для минимизации ущерба сейчас… – Она помахала в воздухе перед своим лицом, словно могла таким образом смахнуть слезы со щек. Это был первый случай на памяти Хелен, когда профессиональное умение Давины владеть собой дало трещину. – Боже, какая трагедия… Какая ужасная кровавая потеря…
Назарет отомстил Хелен, наказав ее за брошенный вызов. Она играла роль Бога, и в отместку заведение забрало чужую жизнь, последнюю душу для своей коллекции, и к тому же ни в чем не виноватую. Это было умно, это выступало чем-то более разрушительным, чем потеря карьеры или репутации.
Дженни откашлялась.
– Если я могу вставить свое скромное мнение ценой в два пенса, то этого можно было бы избежать, если бы деятельность больницы сворачивалась за более долгий срок.
Майкл Стейн покачал головой:
– Это место было непригодно для своей цели. Простите, Дженни, но я удивлен, что на ваших руках не больше смертей. И чьим решением в конечном счете было выписать пациентов в сообщество?
Дженни покачала головой в ответ:
– Дариус являлся образцовым пациентом. Его рецидива никто не мог предвидеть. Вы читали его записи, Хелен, вы были там целую вечность. – Хелен не решилась заговорить. – Пятнадцать лет без происшествий, – продолжала Дженни. – Но поскольку вы не могли дождаться, когда новый корпус будет готов, я поселила его в сообществе. Я предупреждала вас, что такое резкое закрытие может превратить образцовых пациентов в нестабильных. И мне не доставляет никакого удовольствия произносить: «А я вам говорила!»
Хелен откашлялась.
– Я очень опустошена этим и глубоко сожалею. – Такие глупые, неподходящие слова, но что еще можно сказать? «Я не могу есть, я не могу спать, я с удовольствием отдала бы свою жизнь вместо ее»? – Это, несомненно, ужасная трагедия, и я не могу выбросить мысль о страданиях женщины – и ее сына – из головы. – Голос Хелен дрогнул: она сделала глубокий вдох. – Тем не менее я закрыла эту больницу из благих побуждений и после консультации с экспертами. Я знаю, что вы делали все возможное, Дженни, но вы не смогли изменить культуру нерадивости и лени. Это неприятная правда. Я не думаю, что там можно было чего-то добиться, просто указывая пальцем на недостатки.
Майкл Стейн повернулся к Хелен. Она знала, что именно он собирается сказать.
