Альфредо не мог похвастать крепким здоровьем. Юношу одолевали приступы кашля, которые каждое утро немилосердно сотрясали его и без того хрупкую форму. Его лицо, обычно бледное, со временем приобрело тревожно-болезненный оттенок, глаза сделались водянистыми, руки не могли твердо удержать перо. Окружающие молча покачивали головами и вздыхали ему вслед – не нужно было быть лекарем, чтобы прийти к неутешительному заключению о неясных перспективах молодого клерка.
Но бедняга Альфредо не падал духом. Он продолжал исправно ходить на службу и переписываться с родными, наверняка упоминая о своем недуге как о сущем пустяке, если упоминая вообще.
Одним солнечным утром Альфредо не смог подняться с постели, и через несколько дней его душа отошла в лучший мир. Постояльцы понурили головы, а дон Лоренцо, получив на имя сына письмо от обеспокоенной матери, был вынужден в ответ ошарашить ее трагическими известиями. И вот тогда к Принцу пришло вдохновение.
Одолев все сомнения, он на несколько дней оградился от мира и посвятил себя работе. Когда каменное перо поставило наконец последнюю точку, Принц, разминая затекшую кисть, опустошенно откинулся на спинку все такого же неудобного стула и задумался. Он не знал, какая неведомая сила подвигла его на то, чтобы переосмыслить трагичную историю клерка и его семьи. Не раз за время написания сказки он ощущал себя нежеланным гостем в чужом мире. Но что-то в этом происшествии не отпускало его, что-то руководило его рукой, и он безвольно покорялся атмосфере неизбежности, пропитавшей последние дни.
Муза не уставала нашептывать все новые фантастичные подробности, и Принц благодарно внимал ее ядовитым словам. Он внушал себе, что не мог поступить иначе, что затея зашла слишком далеко, что назад было уже не свернуть; он выплескивал на бумагу все новые и новые строки. Со временем чувство вины покинуло его, а в памяти осталось лишь неясное послевкусие самообмана. В конце концов, рассудил он, что плохого было в удачном сюжете, даже если он навеян самой жизнью? Грех было не использовать такой подарок судьбы.
Принц решился. Он еще раз перечитал новеллу и нашел ее недурной. Его разыгравшееся воображение несколько успокоилось.
Он подосадовал на себя за суеверность и отнес завершенную рукопись Сказочнику, и тот обещал непременно ее прочитать. Как и первую, на которую он по-прежнему не сумел выкроить ни минутки.
Новая история только начиналась.
Мать Альфредо тем временем ничего не ответила на письмо дона Лоренцо, и клерка похоронили в неприметной могилке на городском кладбище. Никто не явился проститься с ним. Лоренцо, покачивая головой, предположил, что домочадцы покойного были убиты горем и принялся грешить на почту, которая, в дополнение ко всем бедам, запросто могла потерять его послание. Он вознамерился взять на себя тяжелую обязанность повторно написать бедной женщине.
Однако Принц обеспокоился, и обеспокоился очень серьезно. Он понимал, как беспочвенны его страхи, но упрямый голосок на самом дне его подсознания как будто готовил Принца к чему-то плохому. К чему-то неизбежному.
Как бы то ни было, рукопись со следующим текстом уже лежала на столе у Сказочника:
Дом господина К. был темным, как зола. Говорили, что он так и не пришел в себя после пожара, который бушевал в квартале с десяток лет назад и опалил не одно здание. Вот только с тех пор все фасады старательно отреставрировали, и только черная громада господина К. выделялась своей неестественной темнотой.
Еще говорили, что даже после пожара его доски были гораздо светлее, чем нынче, а кладка – не такой обугленной. Просто одним прекрасным утром ночь позабыла снять с дома свой мрачный полог, и он вдруг сделался таким же черным, как и сердце господина К. Но в эту последнюю теорию верилось с трудом, потому что никто не думал всерьез, будто у господина К. было сердце.
Как бы то ни было, а дом никогда не пустовал, потому что господин К. сдавал комнаты внаем за весьма умеренную плату.
Бедные студенты Франц и Филипп делили чердак на двоих. Оба едва сводили концы с концами, но их молодость и неумолимый оптимизм не позволяли им унывать. Франц подрабатывал писчим, а Филипп кое-как занимался репетиторством. Заработанного хватало на то, чтобы рассчитаться с К., оплатить очередной семестр и не переставать верить в то, что все однажды наладится.
Этажом ниже проживал юноша по имени Доменико, начинающий барристер.
Он подолгу пропадал на службе и зачастую возвращался глубоко за полночь. Если день проходил хорошо, то Доменико еле слышно прокрадывался в свою комнату и бесшумно притворял за собою дверь. Однако если на службе с ним приключалась неприятность, то Доменико порой не мог сдержать досаду, и тогда студенты слышали, как он вихрем взлетает вверх по ступенькам и громко хлопает дверью. Франц и Филипп редко ложились спать вовремя, и привычки Доменико едва ли причиняли им беспокойство. Напротив, они даже привыкли к мимолетным буйствам тихого в остальных отношениях барристера и принимали их за верный знак его доброго здравия.
