– Здесь нельзя! Здесь пешеходная зона!
– Мне можно, – говорю. – Припаркуйтесь к этому подъезду. Никто нам слова не скажет. Здесь жил мой друг Андрюша Яковлев.
Я вспоминаю этот подъезд, лестницу внутри громадной лестничной клетки – лестница шла по стене, а в середине было пустое пространство – непонятно зачем, как будто оттуда вынули лифт, даже два лифта – но нет, там никогда не было никакого лифта, дом всего на четыре этажа и очень старинный… Вспоминаю, как я карабкался на четвертый этаж, какая квартира была, старая, вся в книжных шкафах, и там еще была комната для работницы за кухней, с узеньким окошком во двор, и вспоминаю друзей и подруг, пьянки, ночевки, романы, разлуки, обиды и ревность, и новые любови, и разговоры до утра…
Мне хочется рассказать об этом.
Я смотрю на своего пожилого ученика – он уже запарковался, кстати говоря, – и вижу, что ему всё это будет неинтересно. У него надменно-ласковое надмирное лицо. Ему ничего не интересно, кроме его собственных мыслей. У его жены лицо сосредоточенное и злое – ей ничего не интересно, кроме одного: охранять, оберегать надмирность своего гениального (как она, наверное, свято верит) мужа.
Я выхожу из машины и говорю:
– Вы мне надоели, я пошел! – И хлопаю дверцей.
Мне совершенно всё равно, что будет с ними, с машиной, с моей работой, да вообще со всем на свете. Наплевать и забыть.
Восхитительное чувство.
– Всё, дальше пешком, – сказал он. – А если хочешь, вернемся.
– Вперед! – Она засмеялась. – Только вперед!
Он выключил мотор. Они вышли из арендованного джипа. Впереди был высокий пологий холм, на нем в знойном тумане белели какие-то статуи. Наверное, там было древнее языческое капище. Но, чтобы попасть туда, надо было пешком перейти через мелкую реку, больше похожую на болото.
– Я пойду вперед, ты за мной, след в след, – сказал он.
Они пошли гуськом, она держалась за его руку. Вспомнилось про детский сад в Москве, на улице Марины Расковой, – там она тоже ходила гуськом. Речка-болото была странная – сверху совершенно сухие, но очень шаткие кочки, заросшие высокой, почти в рост человека, желтой безжизненной травой, а внизу под ними булькала и прело пахла мутная коричневая вода. Конечно, никакой джип здесь бы не прошел.
Вышли на другой берег.
Он шел впереди, поднимаясь на склон холма, она едва за ним поспевала. Он был сухой, жилистый, голенастый, в дорогих кроссовках и шортах, в жилете с множеством карманов, надетом на голое тело, и в настоящем пробковом шлеме. Она сильно и ясно почувствовала, что счастлива. Счастлива так, как не бывает на свете – всем телом, всей душой, памятью, мыслями, желаниями, дыханием, животом, желудком, бедрами и плечами. Сегодня они утром проснулись и опять занимались любовью, и она привычно удивлялась, откуда в нем столько силы, страсти и умелой нежности. Взрослый мужчина! Об этом она мечтала всю жизнь, с пятнадцати лет, когда первый раз завела отношения с одноклассником, сквозь все свои нелепые романы с ровесниками – до того дня, когда в двадцать три года наконец встретила его.
Ему было пятьдесят четыре. Он просто избил ее молодого кавалера, когда тот увязался за ней на свидание и стал орать: «Чё тебе, дедуля, надо?» Бил сопляка и приговаривал: «Вот это тебе, чтоб ты понял, хрясть! А это – чтоб запомнил, хрясть!..»
Они снимали две комнаты с верандой в семейном доме, точнее, в огромной хижине под соломенной крышей, где весь бизнес этой большой семьи был – обслуживать богатых туристов. Еда, охота, экскурсии, джип в аренду.
Это было их предсвадебное путешествие.
Она, конечно, просилась в Европу, но он объяснил: «В Стокгольме, Париже и даже в Риме ты будешь всего лишь узнавать знакомые черты. А надо ехать туда, где будешь изумляться». Гениально!
Они наконец дошли до статуй. Это были вырубленные из дерева идолы, украшенные ремнями и веревками. На самой вершине лежал, подпертый четырьмя камнями, древесный ствол со стесанной четвертью. Наверное, алтарь, но похоже на большую скамью. Она оглянулась. С другой стороны холма, в трехстах метрах примерно, загорал какой-то турист с тощим рюкзаком. Кажется, белый. Ей стало чуточку спокойнее. Уж очень далеко они забрались, совсем далеко от столицы и побережья.
Они присели на эту скамейку-алтарь. Поцеловались. Она захотела еще раз сказать ему, как она счастлива и как его любит, но смутилась. Потому что он взглянул на нее очень серьезно и грустно, и даже вздохнул.
– Что? – спросила она.
– Я прилягу, – сказал он и стал клониться вбок.
Лицо его стало серое под загаром. Она подвинулась и помогла ему улечься. Поправила ноги. Распахнула жилет попросторнее. Он еще два раза вздохнул и перестал дышать.
