– Что же было причиной отказа?
– Причины тут политические.
– Там были нападки на правительство?
– Не более чем во всех русских сочинениях. Дело в другом. Мой роман был задуман и написан как аристократический. Речь в нем шла только о министрах, сенаторах, генералах, князьях и графах. Я аристократ и богач, я заявляю об этом прямо, и не нахожу смысла в описаниях будочников, семинаристов и солдат. Я не знаю и не понимаю, что думает мужик, которого гонят на войну – как не понимаю, о чем думает лошадь, которая тянет воз… Надеюсь, я не оскорбил этим ваших демократических чувств. Но я, как аристократ, честен и даже отчасти простодушен – потому и изложил эти свои мысли в предисловии к роману. Чтоб читатель заранее знал, чего ему ждать от книги, и чтоб он не тратил на нее денег и времени, если он демократ по убеждениям.
– Ваша искренность сыграла против вас?
– И да, и нет. Редакторы объяснили мне, что, пока я, сидя безвылазно в своем поместье, писал роман, совершилось освобождение крестьян и настроение читающей публики следом переменилось. А еще ранее господа Григорович и особенно Тургенев учредили моду на изображение
– Но в этом не было чего-то, как бы это выразиться,
– В Севастополе мне не раз приходилось пригибаться во время обстрела, и я не видел в этом ничего подлого. Приспосабливаться к обстоятельствам иной раз необходимо. Итак, я взялся переписывать роман и решил дать в нем слово мужику и солдату, если публика этого требует. Отсюда такое изобилие действующих лиц – а далее, как вы верно заметили, они пытаются вести себя по-своему. Такое, кажется, было у Пушкина, с замужеством Татьяны. Но со мной эти штуки не проходят! Поэтому мне пришлось убить Андрея Болконского и Анатоля Курагина, а также его сестру Элен, жену Пьера Безухова. Согласитесь, оставить их в живых – при том что Пьер женится на Наташе – это означает вступить в состязание с господином Достоевским, а это никак не входило в мои планы.
– Заключительная часть вашего романа весьма сложна и…
– И неудобочитаема? Да, да, да. Мне хотелось высказать свои мысли об истории и некоторых философских парадоксах ее понимания. Меня утешает одно – мало кто из публики доберется до эпилога и начнет ругать меня за многословные рассуждения.
– Почему вы дали своему роману такое название?
– Дайте лучшее, и я заменю свое на ваше.
– Вы можете одною фразой сообщить главную мысль вашего романа?
–
– Вас это огорчает?
– Ничуть. Если бы меня могло огорчить мнение публики, я бы не стал писателем.
– Спасибо, Лев Николаевич.
– Благодарю вас, господин Страхов.
Поселила комендантша общежития нового мальчика в комнату номер десять-восемнадцать. Студентка Таня все ходила вокруг него, потому что у нее раньше не было мальчиков, а этот ей понравился. Очень хотелось! Она все ходила мимо его комнаты, а когда никого не было в коридоре, схватила его за руку и потащила к себе.
Наутро комендантша сочла мальчиков в комнате номер десять-восемнадцать и видит – одного мальчика нет.
Она пришла в общежитскую столовую и говорит: «А что, девочки, не брала ли которая из вас мальчика себе на ночь?» Все сказали: «Нет». Таня покраснела и тоже сказала: «Нет, я не брала».
Тогда комендантша сказала: «Что мальчика взяла на ночь какая-нибудь из вас, это нехорошо; но не в том беда. А беда в том, что если кто не умеет обращаться с мальчиком, то может проласкаться-пронежиться с ним в кроватке всю ночь до самого утра, влюбиться, потом выйти замуж, родить ребенка, закопаться в пеленках и борщах, и прощай высшее образование и карьера современной деловой женщины!»
Таня побледнела и сказала: «
И все засмеялись, а Таня заплакала и пошла в милицию писать явку с повинной.
Принес репортер из полицейского управления
Фельетонист Иванов никогда не работал со сливами, и ему очень захотелось поглядеть, что это такое. Когда никого не было в приемной, он схватил одну штучку и побежал к себе в комнату.
