– Водопад, – тихо произнесла она, держа перед собой камень в полураскрытой ладони. – Большой водопад, а вокруг лес и горы… – видимо, она хотела добавить что-то ещё, но не умела, и только молча прикрыла глаза с выражением того умиротворённого восхищения, которое Штернберг уже видел, когда она рассматривала его записи, – и которое ему очень нравилось. Своим маленьким экспериментом он остался чрезвычайно доволен: его начинающая ученица с первого раза распробовала то, что умеют ценить лишь избранные, гурманы, мастера психометрии. Сейчас даже трудно было себе представить, каких высот она достигнет при должном обучении – и за экстрасенса такого уровня начальники подотделов будут готовы друг другу глотки перегрызть, злорадно подумал Штернберг. Но никому не отдам, ни за что. Моя.
Он не желал забивать голову своему маленькому ассасину восточными премудростями, основанными на почтительном отношении ко всему живому, и решительно отстранил её от занятий по целительству, полностью отдавая себе отчёт в том, что, вероятно, поступает далеко не самым лучшим образом. Зато регулярно приносил ей редкости вроде куска горной породы, которого не касались ни птицы, ни звери, ни люди, хранившего величественное безмолвие гор, холод зимних ветров в заснеженных ущельях и жар палящего в летний полдень солнца. А ещё с воодушевлением устраивал ей тренировки по лозоискательству.
Курсанты всегда проходили подобные тренировки в помещениях, и Штернберг решил ради разнообразия сводить свою маленькую хмурую ученицу в монастырский сад. В саду курсантам из бывших заключённых бывать категорически воспрещалось: слишком уж пригласительно-низкой была щербатая каменная ограда, и колючая проволока на ней, подло дезертируя, то тут, то там провисала от буйных ветров, слишком глухими были стены строений вокруг, слишком ветвистыми – старые корявые яблони, беззастенчиво тянувшиеся прямо к ограде – Штернберг почему-то всё смущался отдать приказ спилить их. Это место не располагало к казарменной строгости: даже караульные выходили сюда, будто на прогулку.
Здесь, дождавшись начала густого и тёплого февральского снегопада, Штернберг разбросал под деревьями золотые и серебряные цепочки, водонепроницаемые наручные часы, шарики, отлитые из различных металлов, компас, карту в кожаном чехле, пузырёк от чернил, футляр от очков, пустой бумажник, подождал, пока снег полностью скроет его следы, и привёл в сад свою подопечную, нахохлившуюся от сырости и недоумения. Она зябко, но заинтересованно озиралась кругом – на низкое пасмурное небо, на влажные чёрные стены, на ослепительно-белые шатры деревьев, на кустарник в снежном цвету. Штернберг вручил ей проволочную рамку лозоискателя и, присев перед ней на корточки, поправил её руки так, чтобы рамка могла свободно поворачиваться во все стороны. Неловкие пальцы курсантки порозовели от холода, пальтишко на ней было серенькое, сиротское, потёртый платок сполз на затылок, в коротких, но густых и уже определённо волнистых тёмно-русых волосах блестел тающий снег, а её загадочные эльфийские глаза – травянисто-зелёные в ровном снежном свете – то и дело смаргивали с черноты зрачков крошечное сумеречное отражение белого сада и угловатой вороной тени на снегу. Штернберг тщательно раздавил в себе зашевелившуюся было жалость к этому заброшенному, тёплому, пушистому существу.
Рамка в руках Даны работала идеально. Девушка молча выслушивала описание вещи или название металла, шла, куда указывал длинный клюв согнутой под прямым углом проволоки и, поворошив ногой неглубокий снег, подбирала искомый предмет. Штернбергу бо́льшую часть времени оставалось только шататься вокруг без дела. Господи, до чего же всё-таки талантлива. Курсантка не глядя совала ему в руку очередную вещь, так равнодушно, будто клала её на конвейер, и, получив следующее описание, уходила. Караульный, проходя вдоль стены, глазел на них с любопытством. Штернберг посмотрел на узкую, отрешённую, такую презрительную спину девушки, остановившейся под яблоней, широко ухмыльнулся караульному, слепил большой снежок и швырнул в самую верхушку дерева. Верхние ветки дрогнули, сбрасывая свой груз на нижние, а с тех весь снег каскадом осыпался на землю, на мгновение скрыв белой мглой стоявшую под деревом курсантку. Караульный одобрительно осклабился. Девушка тихо пошла назад, тупо глядя себе под ноги, даже не отряхиваясь, и протянула Штернбергу мокрую руку со свисающей с пальцев золотой цепочкой. Напа́давший ей за воротник снег быстро таял, оседая крупными каплями на сбившемся платке и нежной шее. В её показном равнодушии ощущался мрачный вызов.
Штернберг снова опустился перед ней на корточки – так он мог видеть её склонённое лицо.
– Вы что же, на меня обиделись? Вы на меня сердитесь?..
Курсантка молча смотрела прямо перед собой. Штернберг ожидал от неё какой-нибудь короткой, но наглой реплики – внезапные проблески нахальства посреди серой хмурости, он заметил, были ей вообще свойственны, – но она ничего не сказала. Половину состояния отдал бы, только чтоб прочесть сейчас её мысли.
