Штернберг выглянул в окно. Оно находилось почти над самой землёй. Как всё просто. И караульным их компания давно примелькалась. Раз есть девчонка, значит, и офицер где-нибудь поблизости, всё в порядке. Штернберг представил, как побежит сейчас через все запутанные коридоры и подворотни до калитки сада, и едва не завыл от безнадёжности. Снова посмотрел на окошко. Это были, почитай, ворота для тоненькой девушки – и кошачий лаз для широкоплечего мужчины. Застрянешь тут – во веселья-то будет, мрачно подумал он, до боли упираясь локтями в холодный камень, цепляясь за всё вокруг пуговицами, пряжкой и кобурой. Любопытно, достанет ли у караульных выдержки изобразить гитлеровский салют при виде многоуважаемого начальства, на четырёх костях, в пыли и паутине, выползающего на свет божий из какой-то норы, задался он вопросом, таща через окошко громоздкие ноги-ходули. Поднялся и быстро пошёл вдоль стены, пригибаясь под низкими ветками. Скоро увидел девчонку, склонившуюся над двумя лежащими без сознания солдатами охраны. С отвращением заметил, что она деловито обшаривает карманы караульных – но в то же время какое облегчение испытал при виде этой узенькой серой фигурки, этой склонённой тёмной головки с мальчишечьей стрижкой. Живая, невредимая, неизнасилованная.
– Дана! – строго окликнул он её.
Девица резко выпрямилась. Он увидел выражение острого испуга и полнейшей беспомощности на её разом осунувшемся бледном лице. Затем её лицо исказилось гримасой отчаянной, безысходной злобы.
– Так и знала, что вы за мной шпионите! – яростно выкрикнула она и глухо добавила: – Гадина косоглазая. Очковая змея… Фашист проклятый…
– Во-первых, не фашист, а национал-социалист, – очень ровно сказал Штернберг. – А во-вторых, прекратите истерику, выложите всё, что вы взяли у этих ребят, и идите ко мне.
Она стояла не двигаясь, маленькая, прямая и тонкая, невзрачное серое пальтишко почти сливалось с путаницей веток позади, и вся она была как на чёрно-белой фотографии, тень среди теней, только её необыкновенные глаза, сейчас широко раскрытые, блестели майской зеленью.
Штернберг сделал шаг навстречу, кладя руку на крышку кобуры, и девица попятилась.
– Дана, идите сюда, – он убрал руку от пистолета. – Идите ко мне. Поймите, вне стен этого заведения вас никто не ждёт. Вы там никому не нужны. Вас поймают и снова отправят в концлагерь, и я уже вряд ли сумею вас разыскать. А здесь вы – самая лучшая, самая одарённая среди всех моих курсантов. Идите сюда. Ну же.
Девчонка вынула из кармана и бросила на землю какой-то золотой медальон, при этом не сводя глаз со Штернберга.
– Подойдите ко мне, – мягко, но непреклонно повторял он. – Я не буду вас наказывать. Я ничего вам не сделаю, даю слово. Только идите сюда.
