– Я не хотела никого им… убивать… – медленно, будто через силу произнесла девушка. – Этот нож… Я думала, если меня всё-таки поймают… чтоб сразу всё и закончилось… – она не договорила. Но Штернберг её понял.
– Вам здесь было настолько плохо?
Девушка вновь едва заметно мотнула головой.
– Тогда что же?
Молчание.
– Доктор Штернберг… можно… я здесь останусь? – наконец почти прошептала курсантка.
– Помилуйте, зачем вам здесь оставаться? Чтобы добить меня и зарезать ещё кого-нибудь из преподавателей?
– Я обещаю, такого больше никогда не будет, – с усилием произнесла она.
– А почему я должен вам верить, Дана? После всего того, что вы тут натворили?
Светлое небо за окном сияло в глазах девушки крохотными серебристыми искрами – словно бы отражениями очень далёких, но ослепительно ярких зеркал. Штернберг, больной от своей злобы, своей воспалённой ненависти – и почти пьяный от необыкновенной прозрачной чистоты вокруг, оглушившей его Тонкий слух – заворожённо глядел в них, боясь, что в следующий миг они пропадут во тьме.
– Я обещаю, – с отчаянием повторила девушка. – Я… Пожалуйста, доктор Штернберг…
Штернберг долго молчал.
– Ладно, договорились.
По мере приближения даты первого выпуска – курс обучения длился семь месяцев – Мёльдерс всё чаще напоминал о своём требовании. Штернберг опасался, что начальник оккультного отдела может вновь неожиданно приехать в школу с какой-нибудь «проверкой», и уже безо всяких церемоний объявить о своих правах на выпускников. Мёльдерсову заявку он сжёг. Ему внушала отвращение одна лишь мысль о том, что кого-то из этих людей, выкупленных ценой еженощных кошмаров, людей, чьи имена он знал наперечёт, Мёльдерс приберёт для своих мерзостных дел – и как он с ними, с бывшими заключёнными, будет обходиться?.. Бывшие узники по-прежнему держались по отношению к Штернбергу холодно и настороженно, но однажды к нему в кабинет пришла фрау Керн – пришла как просительница, но просить ни о чём не стала, только сообщила, что недавно получила письмо от освобождённого из Бухенвальда мужа и собственными силами исцелила от туберкулёза дочь по методике, изложенной Штернбергом на одном из занятий. Штернберг чувствовал, что она изо всех сил старается не замечать его чёрной формы. Вдруг женщина взяла его за руку и дотронулась до его пальцев сухими губами. Штернберг сердито отдёрнул руку. Фрау Керн тихо поднялась и вышла. Больше ничего подобного не случалось – но Штернберг твёрдо решил, что этих людей не отдаст никакой сволочи.
– Зачем падальщику столько сенситивов? – спросил как-то Штернберг у Валленштайна. – Вообще, что такое этот его «Чёрный вихрь»?
Они шли по слякотной аллее, ведущей к институту на Леопольдштрассе. Дома по правую сторону стояли разбитые, с провалившимися кровлями, в грудах битого кирпича и поломанных балок – ночью был воздушный налёт, накатывающую на живую плоть города смерть Штернберг чувствовал так же, как иные люди чувствуют перепады атмосферного давления. Подростки из гитлерюгенда разбирали завалы. Дико смотрелись оконные проёмы, обрамлявшие куски неба. Вдали над развалинами поднимались плотные клубы дыма.
– Документы на эту штуку я ещё не видел. А так всё больше слухи. Вроде на этот «Вихрь» работает целая электростанция. Испытывают под землёй, наверху слишком опасно, первый раз они целую деревню угробили. После каждого испытания лабораторию отдраивают кацетники. Своих же товарищей с пола тряпками собирают – ну, то, что от тех осталось. Вот последнее, думаю, правда: наш новый приятель клянётся, мол, видел собственными глазами и потом всё там заблевал. Сенситивы нужны, чтобы какие-то поля нейтрализовать, или управлять ими, а ещё эту хреновину настраивать… Слушай, да ты не поверишь, до чего этот Мёльдерсов могильный червь продажный, за лишний кусок золота готов всё вывалить, как шлюха, я даже не ожидал…
