Девица сделала несколько неуверенных шагов и остановилась – как всегда, низко опустив голову. Штернберг не видел её почти полмесяца; впрочем, он и сейчас не особенно желал её видеть. Вызвал, пожалуй, лишь затем, чтобы убедиться напоследок: вот ещё одна его полнейшая неудача. Штернберг осторожно откинулся на спинку кресла, стараясь не потревожить рану. Он чувствовал себя больным – и даже не столько из-за этого идиотского ранения. Пока он валялся в госпитале, в школу «Цет» заявилась комиссия во главе с Мёльдерсом. По-видимому, этот бесцеремонный визит был своеобразной местью за регулярные обращения Штернберга напрямую к шефу СС, что, в сущности, было грубым нарушением субординации. Приезжие проэкзаменовали всех курсантов, двух бывших заключённых подвергли порке за «нарушение дисциплины» – тогда как телесные наказания были строжайше запрещены Штернбергом, – разругались с преподавателями, не желавшими ничего предпринимать в отсутствие хозяина школы, – однако результатом всего этого был не очередной донос Гиммлеру, как следовало ожидать, а заявка на двадцать экстрасенсов из числа бывших узников, без имён, но с указанием специальностей. Бывшие заключённые, видите ли, были лучше курсантов-эсэсовцев. Они действительно были лучше. Штернберга просто тошнило от ярости. И ещё этот чёртов разговор с рейхсфюрером – насчёт Зонненштайна – Штернберг явился на приём к шефу ценой вновь открывшегося кровотечения, лишь бы только развеять слухи об опасном ранении и не дать повод заподозрить себя в преступных просчётах при наборе курсантов. От одной мысли о капище левый бок наливался свинцовой болью. Зеркала внушали ужас. Кажется, с ними всё было кончено.
Штернберг хмуро разглядывал арестантку. Всё это время девица провела в тюрьме, оборудованной в подвалах школы. По-видимому, Мёльдерсу действительно позарез нужны экстрасенсы, размышлял он, – в противном случае стервятник давно бы уже представил рейхсфюреру эту историю с покушением как неоспоримое доказательство неблагонадёжности курсантов-лагерников школы «Цет». Сегодня утром Штернберг приказал отправить на Восточный фронт, «за пьянство», охранника, донёсшего лично Мёльдерсу, как «одна пигалица пырнула оберштурмбаннфюрера». Правда, самой преступницы комиссия не видела – Киршнер, знавший о ценных талантах проклятой девицы, кстати ввернул, что поганку сразу же водворили обратно в концлагерь.
В тюрьме девчонка упорно отказывалась от еды и сейчас едва стояла на ногах.
– Садитесь, – Штернберг наконец указал на кресло.
Курсантка медленно прошла через комнату, таща по паркету тяжёлые башмаки. Маленькая бандитка. Вот тебе и «ментальная корректировка», ядовито подумал Штернберг, прижимая ладонь к вновь разболевшемуся боку. Вообще говоря, негодяйку следовало бы повесить. Или увезти обратно в концлагерь. Здесь этой дикарке делать уж точно нечего.
– А вертухайка мне сказала, – вдруг пробормотала девица, – будто я… будто я вас…
– По-видимому, вас сильно огорчает то, что она ошиблась, – сухо заметил Штернберг.
Девица ещё больше понурилась и чуть мотнула головой.
– Нет… неправда…
Штернберг уже знал, как ей удалось достать нож. Надзирательницы так и не вытрясли из неё признание, но тот парень с кухни всё выложил, стоило Штернбергу отвесить ему затрещину. Нож недоумок притащил девице в обмен на поцелуй – так условились, хотя болван питал куда более серьёзные надежды, – а получил ментальный удар, едва не смертельный.
– Знаете, Дана, вы умеете очень убедительно лгать. Но прекратите этот спектакль, я вам не ваш приятель с кухни. Довольно уже.
– Вы теперь меня повесите?.. Да?..
– Нет. Не путайте меня с господином Зуреном. Отправитесь работать на ферму. Но учтите: если вы и там устроите подобную выходку, то пеньковое ожерелье будет вам обеспечено.
– А здесь совсем нельзя остаться?.. – едва слышно спросила девушка.
– Вы что, смеётесь? – раздражённо оборвал её Штернберг.
Тупая боль в забинтованном боку, казалось, с кровью расходилась по телу. Штернберг с ненавистью покосился на оставленное Мёльдерсом требование, лежащее на краю стола. Когда поднял глаза, курсантка смотрела прямо на него.
Что-то вокруг было непривычно и очень странно. Даже с завязанными глазами Штернберг легко определил бы, что его привезли в школу «Цет»: смесь обречённой покорности и унизительной благодарности, стыда и страха, настороженности и болезненного любопытства, с привкусом неизбывной ненависти к людям в эсэсовских мундирах, – всё это ни с чем невозможно было перепутать, это был тот воздух, которым Штернберг дышал в стенах бывшего монастыря. А эта комната – он кожей чувствовал – словно находилась бесконечно далеко от школы, и здесь попросту не могло быть мерзавки-кацетницы – хотя вот же она, сидит перед ним. Вся боль и вся злоба плескались внутри него – вокруг же была удивительная чистота.
Штернберг несколько смешался под взглядом курсантки.
– Дана… неужто вы полагаете, что кухонный нож спас бы вас от автоматчиков с собаками, которые прочесали бы весь лес кругом?
