— Но дело же стало проще пареной репы! — с наигранным возмущением округлил глаза Крайний. — Взяли Щекутьева — и прекрасно. Я вас не понимаю, Николай Иванович. Честное слово, не понимаю.
— Щекутьева я сегодня же освобожу, — твердо сказал Неведов, — и дела вашего по скорому вести не буду. Списывайте снова в архив, как нераскрытое.
— Но почему?! — опешил совершенно искренне Крайний. — Дальнейшее расследование, как говорится, лишено элементарного смысла. И прекратите, наконец, писать! — возмущенно сказал он Войтову.
Но тот даже не взглянул на него.
Неведов взял со стула пухлую синюю папку с оборванными тесемками, перевязал ее шпагатом и сунул в руки ошеломленному следователю из Барнаула.
— Тут все материалы скорого в полной сохранности. Прошу внимательно проверить.
— И распишитесь, — сказал Войтов.
— В вашем блокноте? Ни за что! — у Крайнего вздрагивали губы.
— При чем тут блокнот? Вы ведь забрали дело по скорому Москва — Барнаул?
Крайний расписался в канцелярской книге и, не попрощавшись, выскочил за дверь, захлопнув ее с треском, так, что посыпалась штукатурка с потолка.
— Обиделся, — сказал Войтов и закрыл блокнот.
— Завтра прибежит и будет извиняться, — сказал, поморщившись, Неведов, — но Щекутьевым ты сразу займись, его надо освобождать. И вези его ко мне.
Щекутьев сильно изменился со дня первой встречи. И это отметил Неведов. То, что он подозревается в убийстве, неотразимо подействовало на Ивана Ивановича. Во взгляде его появилась неуверенность, и глаза потеряли жесткое свое выражение хищности. Лицо опало, сделалось худым, губы взяли привычку поджиматься. Щекутьев стал некрасиво пришепетывать, заикаться, растягивать слова.
Иван Иванович был надломлен своим положением.
Неведову он откровенно обрадовался, как старому знакомому, у которого можно найти защиту. Следователь Крайний отчаянно напугал его во время допроса в тюрьме, и он просил о встрече с Неведовым, чтобы ему объяснить чистосердечно свою невиновность и непричастность к убийству инженера Гашева.
Щекутьеву казалось, что дело его сразу же прояснится, стоит ему рассказать все обстоятельства на сей раз честно и откровенно. Но, оставшись с глазу на глаз с капитаном Неведовым, он стал вновь юлить, врать, изворачиваться.
Неведов ловил его на лжи, и Щекутьев немедленно придумывал новую, мгновенно находя объяснение старой. В его показаниях все более и более вырастала фигура летчика гражданского флота, как человека опаснейшего, коварного и способного совершить самое тяжкое преступление.
Врал Щекутьев вдохновенно и очень правдоподобно.
Неведов, слушая его, делал пометки в блокноте Войтова. Количество стенографических значков росло. Наконец Щекутьев выговорился и замолчал. Он был упоен мыслью, что его отпускают домой под расписку о невыезде, о чем в самом начале разговора предупредил Неведов. И чистосердечное признание отодвинулось, теперь вообще могло не состояться. Иван Иванович надеялся на это и просил Неведова не передавать его Крайнему. Барнаульского следователя он ругал самыми последними словами. Он обретал в себе уверенность и в какой-то момент забыл об осторожности (магнитофон был выключен, показания не фиксировались), сказал доверительно:
— Крайний мне все время твердил про складной нож, но вы же прекрасно знаете, что никакого складного ножа не было. Был охотничий в ножнах. Как он оказался на полу — и до сегодняшнего дня не пойму. Но это факт. Крайний хотел, чтобы я признал складняк, но я его в глаза не видел.
— Так-то оно так, — согласился Неведов и достал из сейфа пакет, в котором лежал изъятый при обыске у Щекутьева офицерский ремень, — в поезде на вас был надет этот ремень?
— Да, — сказал удивленно Щекутьев.
— А вот к этому кольцу, — Неведов показал на ремне кольцо, — очень удобно крепится охотничий нож с ножнами. Под свитером носить совершенно незаметно. Вы сами неоднократно подтверждали, что на вас был в поезде свитер Графолина. И ремень вы позаимствовали?
— Вы опять меня отправите в тюрьму?
— Я хочу, чтобы вы без моей помощи рассказали все как было. Понятно? Про складной нож пусть думает следователь Крайний. — Неведов достал из стола охотничий нож в кожаном чехле, пристегнул металлическим карабинчиком к кольцу на ремне, сказал:
— Графолин пожалел выкинуть ценную вещь, хранил у себя в память об отце.
Щекутьев быстро взглянул и опустил голову.
— Хорошо, — сказал он, — но я не убивал Гашева, я не виноват… — плечи его затряслись, — нас били с Андреем в тамбуре, как собак. Страшно вспомнить. Я старался закрыть лицо руками и не упасть. Тогда бы затоптали… Располосовали в клочья свитер.
— За что все-таки били?
— Пристали какие-то ребята в ресторане, когда он уже закрывался. Мы брали вино, чтобы выпить еще в купе. Они потащили нас в тамбур, отняли бутылки, деньги. Все были пьяные. Меня ударили головой о стену. Откуда-то появился Гашев, поволок Андрея к открытой двери тамбура. Дальше, что произошло, я вам уже рассказывал, — Щекутьев умоляюще посмотрел на Неведова, — я не убивал Гашева. Летчик Василий Васильевич его ударил.
