Старая Катерина постелила на росную траву пиджак и присела у самой ограды обелиска. Каменная страница у его подножья начинала светиться в набегавших сумерках. Прилетали и вспыхивали зарницы. Лес вокруг стоял тих, недвижим. Великий дух шел от земли. От такого воздуха можно было и сомлеть на приволье, и подремать наяву, и все же запастись той несокрушимой силой, что дает человеку жить, невзирая на самые тяжелые страдания, его родная земля.
Дыхание земли чувствовала Катерина.
Легонько кружилась голова, словно от материнской ласки. Слезы набегали на глаза от пронзительного покоя. Хотелось самой замереть и не двигаться целую вечность. С каждым днем и прожитым часом все труднее давался целительный отдых у обелиска, глаза уже совсем не различали на каменной странице фамилий павших. Расплывались буквы. Затерзала так память, а не слабые глаза. Три дня и три ночи писала старая дома о мертвом огне и своей жизни.
Три дня и три ночи сама горела в нестерпимом пламени.
Жар застилал белый свет. Такая трепала лихорадка, пока она вспоминала события и укладывала слова в строчки. Разум бунтовал снова воспринимать то, что было пережито.
Нет, она не боялась сойти с ума, перечитывая написанное: все от начала до конца — неизгладимая правда! Не обойтись же ведь без нее!
А ужас так и окатывал ледяной водой, сердце едва не останавливалось. Слышала крики сгоревших в мертвом огне, и дыбом вставали ее седые волосы — не умела быть холодным, расчетливым летописцем старой деревни, поэтому и слова на бумаге выходили огненными и открывали бездну звериного в деяньях фашистов, которых следовало убивать, как бешеных собак, чтобы другие не могли заразиться, ослепнуть от ненависти к людям и смотреть на кровь, как на смердящую грязь.
За три дня и три ночи трагический день погибели деревни тысячу раз вставал перед ее глазами. И всякий раз поутру восходило солнце сорокалетней давности, розовел горизонт, начинали петь птицы, а она, запаленная долгим ночным переходом, устроилась, не дойдя двух верст до деревни, передохнуть под могучим дубом.
Ветерок гонял по шелковому лугу медленные волны. Высокая трава волновалась, как вода. Выпрямляясь, вспыхивала неисчислимыми остриями стрел, и слышно было даже пчелиное гудение. Здесь пчел водилось в изобилии. Сутулый Иван тут еще ладил пасеку за год до войны. И где-то рядом находилась его могила.
Катерина не стала отыскивать — не шли ноги от усталости, угорела в покое после тяжелого одинокого пути.
В селе, куда она ходила, бесчинствовали оккупанты.
На центральной площади стояла виселица. Понаехало множество машин-душегубок, и жителей отлавливали с собаками, как зверей, травили в душегубках газом, складывали из мертвых жуткие штабели, обливали бензином и поджигали, чтобы и следа не осталось от русских людей.
Каликой перехожей шла по улицам села Катерина от самой окраины к явочной квартире. На убогую нищенку фашисты не обращали внимания. Таких пока не тащили они к виселицам и душегубкам, не терзали еще в злобе. Смеялись ей вслед.
Дягилевская мина была завернута в мешковину, что прижимала к груди, будто горький скарб, Катерина. Предназначалась мина оккупантам, которые заполонили все село и думали, что они одни распоряжаются на белом свете жизнью и смертью и самих никогда не настигнет кара.
Смерть! Смерть! им несла Катерина, сгорбившись и съежившись, казалось, и тени не отбрасывает под знойным солнцем такая фигура. Дунь на нее — и исчезнет, растворится, словно привидение.
Спину и ноги сводило от напряжения, муки — ведь могла не дойти, любая случайность могла погубить, и дальше бы покатили убивать сытые, откормленные изверги. Все до одного они должны именно здесь найти свою смерть, пусть напируется всласть воронье падалью. И много гитлеровцев возьмет ее мина, сделанная глухим летчиком. И всем погибнуть от народного гнева, не уйти от расплаты.
На явочной квартире в одноэтажном деревянном доме были выбиты все окна, с мясом вырванная входная дверь висела на единственной петле, кровавые пятна растеклись и застыли на крыльце, и там отпечатались следы вражеских сапог.
Сначала она прошла мимо. Затем вернулась, запоминая еще одну беду, и разглядела множество стреляных гильз. Так просто не дался в руки гитлеровцам подпольщик Ваня Ковров.
Катерина преклонила голову.
Взял за себя Ваня несколько жизней врага. Взял!
Она незаметно огляделась. В доме напротив чуть колыхнулась занавеска. Кто-то наблюдал и разглядывал ее. Следовало уходить, а ноги будто приморозило к земле. Током пронзило нехорошее предчувствие. Трудно и медленно пошла дальше. Сверток с миной едва не выпал из рук. Но сразу вспомнила: в этот дом часто повадился захаживать Тялтя-Гуль, и теперь тонкогубая обмирает за занавеской, качает нарядный домик от страха. Наверное, видела потаскуха, как умирал Ваня Ковров. Двадцати годочков не было парню.
Катерина нагнулась, забрала горстку пыли в ладонь и посмотрела в окошко. Точно! Пряталась за занавеской тонкогубая. Маленькие глазки сделались как плошки. В круглый, засохший блин превратилось лицо. Убить было мало такую гадюку.
