В своей книге «Судьба родного слова» А. Югов справедливо возмущается тем, что современные словари русского языка определяют огромные пласты слов как разговорные либо местные, помечая их ярлычками: «разг.», «местн.» и не рекомендуя к употреблению в литературной речи.
Должен признаться, что, исписав (и опубликовав) не одну сотню страниц, я ни разу в жизни не сверялся со словарем: разговорное или не разговорное употребляю словечко. Ну, скажем, «холодок», в смысле тень в жаркую солнечную погоду («Давай посидим в холодке»), помечен как разговорное. Так что же, нельзя его употреблять? Абсурд. Итак, я не боюсь словарных запретов и пометок, и никакие редакторы не запретят мне употреблять слово «холодок». Однако произошел более неприятный и печальный процесс. Возьмем словечки «целик» или «голик». Целиком у нас называют большой нетронутый сугроб снега, а голиком небольшой веничек без листьев (одни только прутья) для обивания ног (валенок) от снега. Эти голики обыкновенно держат на крыльце. Никакие словари и редакторы не запретят мне, конечно, употреблять эти слова. Но ведь хорошо употребить слово (любое), зная, что оно будет понято, найдет отклик в душе собеседника (читателя) и принесет ему радость. Да, я скажу «голик» или «целик», но все равно эти слова окажутся пустым звуком для воспринимателя, если он их слышит впервые. Он даже найдет их в словаре и узнает, что они значат, но радости от этого все равно не получит.
Перед Львом Дмитриевичем Любимовым, писателем, возвратившимся из эмиграции, я однажды похвастался, что был в Париже три раза по двадцать дней. Лев Дмитриевич скромно ответил:
— Ну… Я был там один лишь раз. Правда, двадцать четыре года…
Полистайте стихи прошлого века.
Целая книга, наконец, «Страдания молодого Вертера».
Страдание было не просто модным словечком в стихах, но как бы одним из главных «двигателей» поэзии.
Теперь полистайте сборники стихов современных поэтов. Не страдаем. Живем в раю, и все ангелы.
Конечно, легче поправить в чужих хороших стихах строку, чем самому написать хорошие стихи, и все же…
Издавна я знаю прекрасное стихотворение Марины Цветаевой о прохожем, по-моему, это одно из лучших ее стихотворений.
И вот там в середине этого стихотворения есть строфа, которую я про себя читал, оказывается, более правильно, чем она есть на самом деле.
То есть я тоже проходила когда-то по земле мимо чужих могил, как ты сейчас проходишь мимо моей могилы. Каково же было мое удивление, когда я прочитал:
Право за автором, но это явно слабее, чем в первом варианте. Итак, стихи эти про себя будем читать по-прежнему.
Между прочим, точно так же улучшил чужую строку Вертинский, этот замечательный русский артист. У Ахматовой было:
Вертинский поет:
Что лучше в сто раз.
Однажды во время литературной декады нас, группу московских литераторов, привезли в отдаленный среднеазиатский колхоз. В колхозном Доме культуры (зал на тысячу мест) предполагалось провести литературный вечер. Во-первых, зал оказался на две трети наполненным детьми, как говорится, младшего школьного возраста. Во-вторых, выяснилось, что собравшиеся не очень хорошо понимают по-русски. Что же делать, о чем говорить, какие читать стихи? Тем не менее приехавшие начали выступать — деваться было уж некуда. Они говорили и декламировали, не думая о том, понимают их или нет, тем более что публика сидела дисциплинированно — тихо, а хлопала оглушительно-долго независимо от того, что было сказано или прочитано.
И вот я почувствовал, что перед не понимающей меня аудиторией не могу выдавить из себя ни одного слова, ни одной стихотворной строки. Ну, не могу, и все. Режьте меня, а я не могу.
Рассказывают, что когда в Париже появились первые телефоны, то один аристократ, у которого в доме был телефон, возмущался: «Но я должен бегать на каждый звонок как лакей!»
