Доктор, чьего имени я не знала, больше не стал спрашивать меня о доме; мне показалось, он понял, что у меня нет ни дома, ни родных. Вместо этого он спросил, как меня зовут, и когда я назвалась, стал обращаться ко мне по имени. Он почему-то произносил его так, будто в моем имени было две буквы л, а не одна, и заметил, что имя это редкое, которое чаще встречается в окрестностях Рима. Мне хотелось сказать, что не знаю, откуда родом, но мягкий ход лодки усыпил меня, и я задремала от слабости и усталости.
Проснулась я оттого, что меня опять кто-то нес. Высохнуть я толком не успела и на холодном ветру моя кожа покрылась мурашками. Слуга доктора опустил меня на пристани, и здесь я наконец разглядела его, пока мы ждали доктора. Это был невысокий, круглолицый человек, коренастый, одетый во все темное. Он то и дело потирал щеки, уже покрытые сизой щетиной, и я заметила, что даже на пальцах у него растет шерсть. Он вовсе не был похож на человека, который спасает утопленников; лицо у него было таким хмурым и усталым, что, скорее, можно было подумать, будто он равнодушно пойдет мимо, если и вовсе не поможет потонуть по голове веслом. Он поймал мой взгляд и усмехнулся. Странное дело, от усмешки его лицо переменилось, но стало мягче. Я отвела глаза. Внешность бывает обманчива — это так, но судить о людях поспешно — неверно.
Доктор вскоре тоже сошел на берег, и матросы вытащили за ним его вместительный сундук, неосторожно бросив на доски пристани. Доктор неодобрительно покачал головой, и хозяин судна, стоявший на носу, налился багровой краской до корней рыжих волос и отвернулся.
— Что ж, пора домой, — доктор подошел к нам, вручив каждому из матросов по шиллингу. — Найди носильщика, Мартин. Но только того, кто не будет швырять наши пожитки на мостовую, иначе мы останемся без сундука.
Слуга кивнул, и я отошла на шаг, чтобы не напоминать о себе. Мне не хотелось уходить, но я знала, что наступил миг прощания, и от этого на душе стало тяжело. Здесь, на пристани, доктор казался мне больше спасителем, чем там, на лодке: пусть он был худ и носат, но его темные глаза глядели тепло, со скрытой смешинкой, точно доктор был готов рассмеяться в любой момент. Одежда на нем была добротная, пусть и не богатая; вовсе не такая, какую носил барон со своим семейством: ни кружев, ни вышивки.
— Куда ты, Камилла? — доктор повернулся ко мне, и я зябко переступила босыми ногами в тени. — Подойди сюда.
Он поманил меня к себе, и я смутилась. Мне не хотелось доставлять ему неудобств, и я была так грязна и так оборвана, что он должен был бы стыдиться даже того, что я стою рядом с ним.
— Не бойся, — добавил доктор. — Надеюсь, ты не намереваешься улизнуть прямо сейчас?
Я уставилась вниз и покраснела.
— Зачем я вам? — после долгого молчания выдавила я.
— А зачем все люди друг другу? — ответил он вопросом на вопрос. Я задумалась. Людей можно было использовать по-разному: продавать и покупать, заставлять их делать, что хочешь… Доктор засмеялся, глядя на меня, и потрепал меня по голове рукой в перчатке.
— Отвечу сам, — серьезно сказал он. — Для того, чтобы стараться жить на нашей грешной земле, как там.
Доктор показал пальцем вверх, на небо, по которому ветер нес пухлые облака. Я взглянула на его лицо: может быть, он смеется надо мной? Но нет, он был совершенно серьезен и, кажется, верил в то, что говорил.
— Я привык относиться к другим так, как хотел бы, чтобы они отнеслись ко мне, - пояснил он.
— А если вас обманут?
— Невелика печаль. На одного обманувшего приходится десять верных.
Я вздохнула. Его слова были, как мед на языке, и хоть он был ученым человеком, держался он просто. Мне хотелось ему поверить, но я невольно ждала подвоха.
— Может быть, я и есть из таких обманщиков…
— Сомневаюсь, Камилла.
Он потер веки, и я прикусила язык. Тогда я не могла понять, отчего мне хотелось ему перечить, как будто он был не спасителем, но мучителем. Только потом, вспоминая то облачное утро, пахнущее рыбьей чешуей и подгнившим деревом, я осознала, что боялась его: его профессии, его положения, его самого. Может быть, если бы слабость и безразличие не подступали ко мне вплотную, я бы ускользнула и исчезла среди улочек города, который приносил мне лишь разочарование и потери. Кто-то считает столицу средоточием милостей и благ, но мне Вена казалась дремлющим и жестоким зверем, который готов впиться в горло, однако я покорно шла рядом с доктором, не зная, куда деть руки — ни передника, ни карманов, ни корзины, ни накидки.
