Доктор снимал две комнаты на юго-востоке города у господина гробовых дел мастера, если верить мрачной готической надписи над дверью на медной табличке, начищенной до блеска. Маленький плоский гроб раскачивался на цепи, чтобы любой неграмотный мог без труда найти дом скорби, и на обратной стороне гроба, когда на него попадал свет, можно было рассмотреть три оскалившихся черепа. На стене дома мелом был нарисован карлик в парике, который тащил висельника, и худой человек в модном узком темно-зеленом камзоле удрученно рассматривал творение неведомого художника и одновременно жевал кусок пирога, роняя крошки на мостовую, и с ближайших крыш за каждым его движением уже зорко следили голуби.
Когда мы подошли ближе, модник обернулся и просиял, как только увидел доктора.
— Вы вернулись, мой дорогой Златоуст! — вместо приветствия он ткнул в нашу сторону пирогом и мельком взглянул на меня. Лицо у него было в морщинах, стало быть, он вовсе был не молод. — Как прошла поездка? Шварцвальд все еще черен? Город Ульм по-прежнему негостеприимен? А у нас одни неприятности.
— Любезный мой Иероним, — доктор высоко поднял руку. — Не утопите меня в своем красноречии. Со всем уважением, но мы только-только приехали, и поговорить я бы предпочел за чашкой кофе, а не на потеху всей улице.
— Действительно, — тот, кого назвали Иеронимом, почесал затылок под париком. — Ведь это у вас должен не закрываться рот, если судить по имени. Хотя вам подошел бы больше Йоханнес Молчун, а не Златоуст. Госпожа Тишлер нальет нам кофе, пока носильщик занесет вещи. Не надо было их брать. Месяц — не полгода, а вашу комнату мы не сдавали!
Он вынул из рукава носовой платок, поплевал на него и стер со стены рисунок. Слуга и носильщик вошли в дом первыми, и я услышала, как после слов приветствия басом охнула женщина. Доктор замешкался, прежде чем войти, и правильно — дверь распахнулась так резко, что любой бы полетел кубарем, если б получил ей по лбу; на пороге появилась высокая, дородная женщина, затянутая в корсет так туго, что странно было, как ей вообще удается дышать.
— Йоханнес Кризостомус Мельсбах! — она говорила торжественно и зычно, будто капеллан созывал войска на причастие. — Проходите же, не стойте на улице, как бедный студент.
Доктор поклонился ей и легонько подтолкнул меня в плечо. Идти внутрь мне не хотелось, и я замешкалась; уж слишком я была грязна для хорошего дома, да и рассказывать кому-то свою историю я не могла и не хотела. Что говорить, если все толкуют слова, как нужно им, а не как произошло на самом деле.
— А что это за нищенка? — хозяйка рассматривала меня сверху вниз; ее росту позавидовала бы сама императрица, и тот, кто стирал рисунок, тоже обернулся ко мне.
— Это не нищенка, госпожа Тишлер. Это Камилла, — доктор Мельсбах говорил так уверенно, будто мое имя все объясняло. — Она попала в беду.
Госпожа Тишлер вздохнула.
— Что ж, господин Тишлер, — неожиданно кротко спросила она, обернувшись к зеленому господину, и сложила руки под передником. — найдется ли у вас место за столом сегодня?
Господин Тишлер важно подбоченился, хотя с первого взгляда ясно было, кто тут истинный хозяин в доме, и сделал вид, что задумался.
— Конечно, женщина, — он важно взмахнул рукой с пирогом и подошел к жене; рядом с ней он напоминал тонкое кривое деревце, которое дрожало у подножья огромной горы. — Пусть нас чураются обычные люди, но в нашем доме каждый получит кров и стол — хоть сам кайзер!
В доме у гробовщика было сумрачно и прохладно. Сразу у входа стоял длинный стол, на котором россыпью валялись печатные визитки с изображением скелета, лежавшего в гробу. Одну из них ковырял клювом настоящий ворон, и, как только мы вошли, он взлетел на шкаф и бросил в нас клочком картона.
— Опять ты за свое, Петер, — укоризненно обратился к нему Иероним Тишлер, и птица вытянула шею, взъерошилась и нахально каркнула. Ворон перелетел к нему на плечо и уставился на меня блестящим глазом, как будто хотел спросить: «Ты еще кто такая?». Я уже ничему не удивлялась и даже хотела сделать ему книксен, но госпожа Тишлер почти сразу увела меня в заднюю часть дома, приговаривая, что единственное, чего она не может принять с христианским смирением, так это грязных людей.
