– Уже да, – закрыв глаза, утыкается в согнутый локоть изящным носом с едва приметной горбинкой, прячет лицо, потом поднимает и смотрит на него так, как будто видит впервые в жизни.
– Ты не выходишь во двор? Ведь тебе надо чем-то питаться.
– Я по-тихому краду еду у солдат.
Думает, какая странная ящерица, таскает у других еду…
– Кто-нибудь знает о твоем присутствии? Кто-нибудь видел тебя? Сколько дней ты так сидишь? – он не хочет пугать обезьянку-хиппи. Может, она умирает от истощения или от жажды… Он придвигается ближе, впиваясь лбом в ледяные перекладины. – Ты из Египта? Почему ты не уйдешь, тебя что, удерживают здесь силой?
А не безумна ли ящерица?
– Могу я помочь тебе чем-нибудь? – если бы солнце не высушило его слезы, Сатин был бы еще способен плакать. Это существо растрогало его до глубины души.
– Ты умеешь читать? – вдруг спрашивает странный узник. – Можешь прочитать? – встает на ноги и протягивает сквозь прутья решетки свои бледные руки, задирает рукава.
– Какой ужас… – слова застревают в горле. Он закрывает глаза.
– Немного чешется… Ну так что, можешь прочитать? – показывает ему изуродованные руки, испещренные непонятными знаками, выжженными на белой коже. – Меня вроде как хотели продать в рабство… но это было давно. И те люди больше не приходили за мной. Они забыли про меня, да? – жалостливо смотрит на него, так крепко вцепившись в прутья, что костяшки пальцев белеют. Руки, ладони вроде как мужские…
– Почему ты преследуешь меня?! Зачем ты шел за мной?! Зачем продел весь этот путь?! Что хотел найти здесь?! Горы черепков? Какой прок тебе в этих развалинах?
Но двойник безмолвен, он уже несколько дней как молчит.
– Не пугайся, мне правда не очень больно, – гибкая фигура смотрит на него глазами, полными слез. Она плачет. – Мне так жалко тебя.
– Не лги мне! Ты хочешь выставить меня сумасшедшим! – он ударяет рукой по стене, отмахиваясь от переливчатого голоска. Отступает вглубь камеры.
– Нет! Не уходи, поговори со мной! – ласковый умоляющий тон, влажные сияющие глаза, скрытые в густой тени. – Мне было так одиноко! Всё то время, что ты прожил в лагере… – звякают браслеты и бусы. – Это бойня. Бедные… мне так жалко… бедные… их посылают под пули, – часто-часто дыша, бормочет узник.
– Вот значит, зачем они пригнали нас сюда… В той тюрьме мы стали излишней обузой, и от нас решили избавиться самым простым путем… Их совесть будет чиста, – останавливает задумчивый взгляд на своих руках. Загрубевшие ладони покрыты царапинами и неприятно саднят.
– Солдаты используют заключенных, чтобы избавить эти земли от злого рока, – обезьянка-хиппи лукаво на него поглядывает, чуть склонив голову вбок, теребит красные губы.
– Что еще за злой рок? – Сатин разозлен и мечется по каморке. – Не пытайся меня запутать.
Очерчивает свой подбородок, касается светлой кожи; руки, пальцы – в постоянном хаотичном движении:
– Скоро всё исчезнет… – фигура тянет к нему руки, и свет ламп падает на обожженные шрамы. – Тюрьма тоже исчезнет, – крючит пальцы, пытаясь дотянуться до его ладоней.
Сатин наконец останавливается, снова приникает лбом к прутьям.
– Ты так думаешь? – приседает, шурша тканью. Скрипит створкой, приоткрывает дверь и садится на пороге своей камеры. – Все натерпелись…
– Еще натерпятся. Кто-то считает все несчастья злым роком, а кто-то божественным гневом, – приговаривает узник. – Но какая разница, причиной небесной или дьявольской вызвано это несчастье, если приходится бороться с обычными людьми?
Он наблюдает за узником, не желая отводить взгляд. Он может подолгу смотреть на эту странную фигуру. Теплое течение, исходящее от неё, успокаивает расшатанные нервы. Оно возникло в тот момент, когда узник протянул к нему свои руки.
– Я могу и ошибаться… но мне почему-то кажется, что ты наказываешь себя. Исправь меня, если я ошибаюсь.
Покусанные губы растягиваются в добросердечной улыбке:
– Солнце сияло так ярко… так притягательно, – шепчет фигура свои пространные слова, но кому как не безумному понять слова другого безумного. – Можно было запросто обжечься. Никто не просил меня этого делать, но мне отчего-то не хотелось закрывать глаза. Мне казалось, лучше ослепнуть… А потом всё оборвалось.
Сатин прикрывает глаза. Всё именно так и произошло, в один прекрасный день всё оборвалось. И теперь, когда взойдет новое солнце, неизвестно.
Утро застает его на полу посредине камеры. Свет потушен, и помещение заполнено бледной утренней дымкой, когда восходящее солнце рассеивает последние предрассветные потемки, выхватывает в застоявшемся воздухе пыль и поднимает вверх, когда тушат огни. Ночное наваждение рассеялось. Наверняка, обезьянка-хиппи пошла на охоту, ведь даже обезьянкам-хиппи становится голодно. Соседняя камера пуста, но он точно знает, что следующей ночью вновь услышит переливчатый бесполый голосок.
