– Когда дело касается промышленности, – перебил он, – я стою и всегда стоял за современность. А дом – дело другое. Дом – это место, куда уходишь, чтобы отгородиться от всего на свете. – Он еще делал вид, что спорит с ней, но как только две пары, стоявшие поблизости, отошли и направились к дому, улыбнулся, стараясь, видимо, придать этой улыбке дружелюбие и интимность. – Хотите, скажу вам правду? Так вот, Нина, – я буду называть вас Ниной, – вот вам правда без всяких светских выкрутасов: меня не дом ваш интересует, а та, что живет в нем. – От его резкости не осталось и следа. – Словом, меня интересует его хозяйка.
– Благодарю вас, сэр, вы очень любезны, – отозвалась Нина, не моргнув.
Внезапная перемена в нем и его прямой, откровенный ход нисколько не смутили Нину. Она ждала этого, толкала его на это, весь вечер добивалась этого. И выражение ее глаз говорило не о простом кокетстве, а о чем-то куда большем.
Она допила свой бокал и поставила его на кованый железный столик.
– Если вы взглянете на дом вот отсюда... – сказала она, спускаясь с мощеной террасы на свежую дерновую лужайку. Он последовал за ней. – Отсюда вам легче будет увидеть, что я имею в виду, говоря об универсальности такого рода проектов. – Она вспомнила, как Эбби однажды рассказывал ей об этом. – Понимаете, нужно, чтобы создавалось ощущение потока, непрерывного движения, в котором участвуют и люди, и дом, и земля, на которой он стоит, и окружающий пейзаж. И тогда все сольется воедино. – Потом, чувствуя на себе его пристальный взгляд, она смущенно добавила: – Теперь вы согласны со мной, правда?
– Гм...
– Я не наскучила вам? – Нину вдруг охватила досада, и она поняла, что ведет себя нелепо; грубая физиономия Гришэма, на которую она старалась не смотреть, придвинулась угрожающе близко. Она повернула обратно. – Ну, мне пора. – Но тут Гришэм схватил ее за руку.
– Разве так обращаются с гостями? – Он крепко сжал ее пальцы своей горячей лапищей.
Нина хотела вырвать руку, но тут увидела выражение его лица. Уже не стараясь высвободиться, она медленно сказала:
– Нет, ничего не выходит. А я-то думала, что сумею хоть чуточку переубедить вас...
– Хотите, я что-то скажу вам?
Она кивнула: сейчас он скажет тот что она старалась ему внушить.
Уолли Гришэм еще крепче сжал руку Нины и повел ее вниз по лужайке.
– Я и спорил-то с вами только для того, чтобы подольше задержать вас около себя. Чтобы смотреть на вас. – Он говорил отрывисто, чуть-чуть хрипло; в жестких, пронзительных глазах появилось знакомое страдальческое выражение, и вдруг оказалось, что она охотно идет с ним по направлению к лощине у подножия холма, радуясь, что еще светло и ей хорошо видно его лицо.
– Почему вы думаете, что меня нельзя переубедить? – Гришэм остановился под старым, могучим кленом, все еще не выпуская ее руки.
– Потому что вы считаете себя великим знатоком всего на свете, включая и архитектуру. И совершенно напрасно, – ответила Нина, глядя на вершину холма.
– Вы правы, Нина. Есть куча вещей, в которых я далеко не знаток. Например, женщины... – Он помолчал. – Вот, скажем... Вы ведь видели мою жену?..
– Да. – Следя за его глазами и стараясь не замечать мясистых мешков под ними, она думала: «Теперь он готов. Готов клеветать на жену, которая отдала ему свою молодость, терпела нужду и лишения, когда у него не было ни цента. Пробил себе дорогу. Богатый человек. Богатая гадина».
– Ну вот, значит, вам ясно... – Его толстые пальцы скользнули вверх по ее обнаженной руке. – Теперь вы, надо думать, поняли, почему я старался удержать вас. Кабы вы знали, каково мужчине... – Голос его прервался; казалось, он старается что-то проглотить.
– Однако мне действительно пора, – сказала Нина, но, вместо того чтобы уйти, вдруг положила голову ему на грудь. – Кажется, я слишком много выпила...
Она услышала странный звук – какое-то всхлипывание; потные руки поползли по ее шее и плечам.
В ту же секунду она вырвалась и, отскочив в сторону, успела увидеть его глаза – темные глаза, увлажненные мукой.
– Нина!..
Она бежала вверх по холму и слышала за собой его тяжелое дыхание.
– Нина, постойте!..
Добежав до дерновой лужайки, она остановилась, глядя на приближающуюся тушу – массивное туловище, мясистый нос, густые черные волосы. Теперь этот человек будет пресмыкаться, как шелудивый пес. Вслух же она сказала:
– Прошу прощения, Уолли. Это всё коктейли – они меня совсем доконали.
– Но ведь я еще увижу вас? – Гришэм с трудом произносил слова, и Нина заметила, как он осторожно оглянулся, словно опасаясь появления жены.
– Неужели вы думаете... – начала Нина.
– Ладно. Знаю. Заранее знаю все, что вы скажете. (Несмотря на одышку после подъема на холм, очень настойчиво, почти в упор.)
Заглянув в голодные, страдальческие мужские глаза, Нина вновь почувствовала острое удовольствие. Ей захотелось больно уколоть его, сказать что-нибудь уничтожающе-любезное:
– Между прочим, Уолли, вы, кажется, не совсем холостяк... Да и я, как вам известно...
