Камни Флоренции полностью

Перед войной люди слушали воинственные призывы, а после победы, по флорентийскому обычаю, разгуливали по городу, выкрикивая оскорбительные стишки в адрес врага. Эту практику, существовавшую во Флоренции очень давно, со времен покорения Фьезоле, позже переняли другие тосканские города. Иногда оскорбления принимали форму своеобразных представлений. После битвы у Кампальдино, в которой участвовал Данте, флорентийцы отправились в побежденный город Ареццо, находившийся под управлением мятежного епископа, и перекинули через городские стены тридцать дохлых ослов с митрами на головах. Такого, мягко говоря, странного поведения, считавшегося характерным для флорентийцев и принимавшего иногда совершенно варварские формы, они продолжали придерживаться и в эпоху Возрождения. Высмеивавшие Савонаролу молодые хулиганы, получившие прозвище «Скверная компания», мазали нечистотами кафедру в Дуомо, с которой он проповедовал, завешивали ее вонючими ослиными шкурами и втыкали большие гвозди в края кафедры, по которым он имел обыкновение стучать кулаком. За четыре или пять столетий до этого статую Марса на Понте Веккьо в марте украшали цветами, если весна выдавалась теплой, и мазали грязью, если погода не радовала. Такая «месть» богу (по мнению Дэвидсона, на самом деле это была конная статуя императора Теодориха, о чем флорентийцы не догадывались) также была типичным проявлением экстремизма горожан, деления мира на черное и белое.

Часто выступления на площади заканчивались страшными драками, в ходе которых людей буквально разрывали на куски. В 1343 году, после падения герцога Афинского[51], на площади Синьории одного человека попросту загрызли. Значительно позже, после подавления заговора Пацци, куски мертвых тел, по свидетельству Макиавелли, насаживали на пики и разбрасывали по улицам, и на дорогах вокруг Флоренции валялись человеческие останки. Впрочем, говорили, что ужасы, творившиеся в Пистойе во время войн между соперничающими группировками, по своей жестокости превосходили флорентийские, а обычай «сажать» предателей, то есть закапывать их живьем вверх ногами, был распространен во всей средневековой Тоскане.

Войны, восстания и междоусобные свары, становившиеся причиной всех этих зверств, часто бывали отмечены и печатью поэтической красоты, и высоким чувством справедливости. Пизанский капитан граф Уголино делла Герардеска, осадив Геную, город заклятых врагов его рода, в знак презрения пускал серебряные стрелы через городские стены. (При всем этом, он был предателем, которого Данте нашел замороженным в глыбе льда в самом нижнем кругу ада: за двурушничество пизанцы уморили голодом его самого, его сыновей и маленьких внуков в башне, которую с тех пор стали называть Башней Голода). Жители Ареццо, оплакивая судьбу гибеллинов после поражения императора Генриха VII, заменили белого коня на своем гербе на черного. Флорентийская боевая колесница (carroccio) была запряжена четырьмя парами красивых белых волов под алыми попонами; их украшали ярко-красные резные деревянные львы; возница был в пунцовом плаще. На флагштоке, утвенчанном золотым яблоком и украшенном пальмовыми и оливковыми ветвями, развевалось красно-белое шелковое знамя. На кароччо, шедшей в бой, везли священника с колоколом; звон этого колокола, раскачивавшегося во время движения тяжелой колесницы, указывал воинам, где находится священник, и умирающие могли получить отпущение грехов и последнее причастие. Кроме того, армия выступала в поход в сопровождении большого колокола «Мартинелла» или «Ослиного колокола» (Campana degli Asini); за тридцать дней до выступления в поход «Мартинелла» звонил с ворот Пор Санта Мария, устрашая врага и предупреждая о начале войны.

Правитель Лукки Каструччо Кастракане, отмечая победу над флорентийцами у Альтопашо (1325), устроил триумфальное возвращение в родной город в духе римских полководцев. Увенчанный лавровым венком, облаченный в пурпур и золото, он стоял на колеснице, запряженной четырьмя белыми лошадьми, а перед ним, словно в триумфальных процессиях Цезаря, вели закованных в цепи пленников и волокли задом наперед, в знак унижения, кароччо флорентинцев и их союзников неаполитанцев. Спустя два столетия Макиавелли восхищался этим средневековым кондотьером, военным гением своего времени, которому так нравились внешние атрибуты Древнего Рима с его тогами из алого шелка[52]. Он возник на тосканской сцене в то же время, когда жил Джотто, подобно персонажу живой картины эпохи Высокого Возрождения: более чем столетие спустя Пьеро делла Франческа мог бы написать его в образе триумфатора, окруженного аллегорическими фигурами: портрет Федериго да Монтефельтро, герцога Урбинского, созданный им именно в этом духе, хранится сейчас в Уффици. К счастью для Флоренции, которая не вынесла бы врожденного стремления Каструччо к славе и пышным празднествам в свою честь, он умер от заурядной простуды вскоре после одной из своих побед, как раз в то время, когда планировал штурм города.