Камни поют полностью

Вот и хороший мальчик, не испугался боли.

Она кладет в кювету ампулу и шприц – звяк, звяк.

Я вообще ничего не почувствовал, ничего не почувствовал. Милиционера нет – и не хотел бы, чтобы он видел, как мне делают укол.

Что не сказали?

Что не сказали-то?

И поверил ли он вообще, что это Миша на газ нажал, – я ведь так сказал, да? Нажал?

Это он. Это он.

Миша. Конунг то есть. Что не так с ним?

Можно было догадаться, при мне его ни разу не называли по имени, думали, что не вспомню, с кем сидел рядом.

Получается, что Конунг единственным был, кто не смог себя в больнице назвать, поэтому долго неизвестным юношей значился, а потом, в легендах Отряда, новые и маленькие так и называли – Неизвестный Юноша, и только мы с Лисом знали, что он Конунг, что это его имя, самое настоящее, честнее того, что в свидетельстве о рождении, потому что и в том, что именно Миша, я тоже не был уверен.

– Я так и не поняла, кто где сидел. Ты разве не вместе с Лисом был?

– Я не помню. Вроде вместе.

– То есть как так? Не помнишь, кто нажал на газ?

– В больнице думал, что я, но просто хотел на Конунга вину спихнуть. А потом, когда понял, что не на кого больше спихивать… В самом деле, если я сидел возле правого окна, то никак, совсем никак не мог бы дотянуться.

А если сидел посередине – то вполне, но только забыл.

Мы поссорились тогда или нет? Соприкасались локтями? Могло ли так получиться, что следом за Лисом в машину забрался Конунг, а я уже потом – из внимания их не выпускал, наблюдательным был, ревнивым, я бы не дал, плечом отпихнул.

Или замешкался, остался на склоне?

– Они бы выяснили, милиционеры, ну ты чего? И шестнадцать лет – уже ответственный, тебя бы посадили, и все, если бы такое было. Так что нет, точно не ты, а тот мертвый мальчик, Конунг, Неопознанный Юноша, да? Странно звучит, грустно.

Ведь он мертвый, выходит, да? О чем же шла речь?

– Да. Милиционер потом сказал, хотя и не велено было. Но я прилично себя вел, не орал, ничего такого. Мерзкий был. Обрадовался немного, представляешь, да? Человек погиб, почти ребенок – а я обрадовался. Почему меня в этом не обвинили? Почему только Лиса?

– Послушай, ну ему дали всего пять лет колонии-поселения. Преступное легкомыслие, так, что ли? Ну вроде как он не должен был подростка за руль пускать. А виноват все равно твой Конунг, но Конунг погиб. Все же гладко вышло, так что ж ты в этом копаешься?

Я же тебе все рассказывал, все-все рассказывал.

– Все не так уж гладко, Маш. Ты же слышала – это я оговорил Конунга, я. Это я на газ нажал. Довольна теперь? Я убийца.

– Хорошо, допустим, если ты так хочешь себя называть, но давай по порядку. Ты не помнишь сам, что виноват в этой злосчастной, несправедливой истории. Конечно, мальчика очень жалко, тринадцать лет, подумать только… Но и ты.

– А я сказал – это он, смотрите все, это он. И милиционер, который вначале смотрел спокойно и сочувственно, вдруг отвернулся брезгливо.

Скоро она перестанет слышать, но у меня много всего осталось.

Теперь мы с тобой вдвоем остались, замерло, остановилось на губах, когда он вышел в больничный дворик. Получилось так, что его раньше выписали, а мне все голову рентгеном просвечивали, говорили – затемнение небольшое, может, в нейрохирургию надо везти, в Краснодар, а так-то кто его знает, что за затемнение. Лис в другом крыле лежал, во взрослом.

Встретились внизу, у лестницы, где клумбы каскадом, а в них – зелень, длинные густые папоротники, не помню названий. Рядом курит мужик, выставив ногу в гипсе, опирается на балюстраду, не придерживает костыли – кажется, упадут сейчас, как поднимет? Подхожу, поправляю, он не благодарит, не замечает.

От резкого движения начинается шум в голове: все-таки просто затемнение, ничего странного, хотя не повезли ни в Краснодар, ни в Сочи, сказали – будем наблюдать, приходи раз в полгода.

Лис потом скажет, что вовсе незачем раз в полгода просвечивать башку, ну что они намереваются там обнаружить? И я не стану ходить, а в голове навсегда останется. Потом.

Теперь смотрю на солнце, на клумбы, на него.

Лис бодрый, совсем хороший, распахивает рубашку, показывается: вот тут зашивали, еще вот тут, тут кости не до конца срослись, а тут ребро может легкое порвать в любой момент, но ничего, ха, держимся. Он с палочкой вышел – и не расставался с ней много лет.

Думал, что сейчас мы на могилу Конунга пойдем, но пошли к тете Наде: он сказал, что нужно отдохнуть, а то ведь не мылись сколько в этой больнице. Ему сказали – голову две недели не мочить, но как раз прошло две недели.

– Подождешь, пока в ванную схожу? Это в конце коридора, недолго.

– Да, конечно. – И сажусь на диван, а Лис уходит.

Появляется тетя Надя, глаза у нее странные, испуганные.

– Что, говорит, у тебя глаза черные? Ведь были же белесые, белесоватые такие.

Подхожу к трельяжу, в больнице было как-то некогда смотреть. Да, и в самом деле, были светлые, еще в боковом зеркале, когда ради смеха посмотрел, – были светлые, глупые, готовые к любой ерунде.