Лис встречает на остановке, с привычной уже палочкой. Сидит, а когда встает, я ему эту палочку подаю. Привычно. Ко многим вещам пришлось привыкнуть.
– Не замерз меня ждать? Автобус что-то тащился совсем уж.
– Нет, теплынь, ветер только. Не хотел, чтобы ты сразу пришел в лагерь. Давай пройдемся.
– Давай, только я…
Показываю и сумку с вещами, и гитару за спиной, и сетку в руках с гостинцами – конечно, не мог не привезти из Москвы.
– Мы недолго, вот тут по улочке.
На улочке немноголюдно, еще не все встали – а в лагере мы вечно ни свет ни заря поднимались, особенно маленькими, ну, лет пять назад. Сейчас-то, конечно, ко мне как ко взрослому и почти
– Может быть, пойдем в штаб?
С отцом.
И ведь знала же, что Лиса я бы ни за что не назвал так, он и старше только на пятнадцать лет! Какой отец, смех один. Тут что-то иное.
– В штаб сейчас нельзя, говорю же. Надо, чтобы никто не услышал. У нас проблемы, Лешк.
– Да я уж понял. Ты жаловался на ребят, которые песни поют, но дело явно не в них, ясно. Слушай, мне тяжело с этим всем добром ходить, давай вон в пирожковую зайдем, я поставлю хоть на пол. Подслушивать там никто не станет, если по стакану кофе возьмем, там и за прилавком-то вечно никого.
Хмурится, но кивает, идем медленно: он из-за палочки, я из-за сумок, к гитаре-то за спиной привык давно. Вначале его «Кремону» носил, даже правое плечо сейчас заметно выше левого, потому как мне ремень длинноват был, вот и сутулился – откровенно говоря, он мог бы сказать: мол, что ж ты кривым ходишь, давай ремень отрегулирую; не сказал, точно не видел. Свою сейчас ношу правильно и ровно, но спина запомнила другое.
В пирожковой «Елена» пахнет средством для мытья пола, каким-то дезинфектантом, салатом с майонезом, кофейным напитком – наверное,
– Нам, пожалуйста, два кофе с молоком. – Улыбаюсь, ставлю вещи в уголок, рядом с высоким укромным столиком и другим столиком – пониже, для грязных подносов.
Двадцать копеек с вас, говорит Елена.
Пробую – горячее, ничего не чувствую больше, а в штабе лежит баночка натурального, индийского: кто-то из детей принес. В сетке у меня Фенимор Купер и хорошие рыбные консервы, но сейчас не стану доставать. Все ему.
Еще Дане книжка, но Даня уехал.
Даня.
Он же о Дане хотел поговорить.
Лис тоже делает глоток кофе, не морщится, но начинает с другого, словно издалека.
– Помнишь Ваню, Ваню Бялого? У него еще такие маленькие… – вдруг спрашивает он, тяжело облокачиваясь на стол.
От стола-то и пахнет дезинфицирующим средством, тряпками.
– Помню Ваню, да. А что такое? С ним что-то не так?
– Он, видимо, написал что-то родителям, не знаю что. И теперь они приехали, вернее, приедут сегодня утром, часа через два-три будут здесь, хотят, видите ли, поговорить с
– А в чем проблема? Ну, хотят. Угостишь их чаем, покажешь альбомы, награды. Расскажешь, как сейчас важно для детей жить на природе, вдали от городов, заниматься восстановлением природоохранных зон, чистить побережье от мусора, вести просветительскую работу среди туристов, не владеющих знаниями о пожарной безопасности, и… – задыхаюсь от произнесенного, тысячу раз произнесенного ранее. – Да что это я. О музыке расскажи, как ребята охотно слушают, сами сочиняют, играют на музыкальных инструментах. Какие они дружные и веселые, ловкие. Как помогают товарищам. В чем проблема-то? Зачем меня было так срочно вызывать? Я бы мог еще в Москве на день-другой задержаться, я там встретил…
– Кого, эту Мышку?
– Нет, Маш, это уже о тебе; правда, о тебе говорил.
– Не очень верю, извини. Попробовал бы ты тогда так сказать.
– Ну хорошо, ладно. Может быть, про
– А признайся честно – ты ее хотел? Ну, хотел с ней потом пойти – пошел бы, если бы дождалась? Вот пяти минуточек не хватило, а. Как же могло быть.
– Хотел бы. Ну что, что? Или я не человек?
Лис качает головой, разматывает шарф – вижу красную шею под ним, так случается, когда очень сильно нервничает. Вдруг понимаю, что всего два раза видел его в таком состоянии: когда в кабине уазика сидели и он кричал; и когда тете Наде сказали, что она не может меня усыновить. Вне себя был, гнев, страх. Всё.
