Камни поют полностью

И посмотрел на Жанну, которую в первую же минуту перестал называть про себя Анжеликой.

Я остался без матери в шесть лет, ну, в интернат в родном городе отправили. Там пробыл четыре года. Это был маленький интернат, персонала не хватало, ну и расформировывали потихоньку – кого-то в семьи пристроили, ну а я уже большой был, кто возьмет? И хлипкий, замкнутый. Направили сюда. Я даже поверить не мог радости, пока ехали – думал, что будем в море каждый день купаться, но привозили буквально пару раз в месяц, и то когда со сменой воспитателей везло. Потому что они ведь, ну, нас за свои деньги везли, даже лимонад могли купить.

Радости… Радости-то настоящей так и не научился. Даже через четыре года. Даже через десять лет.

И знаете, меня там никто никогда не касался. А так иногда хотелось, чтобы – просто, по-матерински, по-настоящему… Но кому нужен пацан с вечными корками возле рта, сыростью под носом, подстриженный коротко и некрасиво?

Помолчал, выждал.

Про Наташу не сказал.

И кем бы я был, если б сказал?

Про гонорейного тоже не говорил, и в этой легенде простые корочки возле рта были, а не мерзкие, болючие прыщи, за которые все –

Олег Евгеньевич неуютно ерзает, осматривается:

– Ну нам очень жалко, что вы переживали такое в детстве, но как связано…

Качаю головой, делаю вид, что ищу носовой платок. Вон и Жанна уже носом хлюпает.

– Так связано, что, когда в моей жизни появился Алексей Георгиевич, все изменилось. Мы стали плавать, ходить по земле, есть виноград, и это была настоящая жизнь, он немного научил играть на гитаре, а сейчас играю прилично, в компаниях не стыдно…

– А вы в армии служили, Алексей? – перебивает Олег Евгеньевич.

После аварии не было мне, конечно, никакой армии, только про аварию никому не рассказываем.

Врожденный порок сердца, говорю, неоперабельный. Обычно с таким не доживают до сорока.

Ты еще скажи – до тридцати пяти, шепчет голос, нашептывает, вроде как с пленки остановившейся аудиокассеты, но «Протон» выключен, нарочно посмотрел, а голос на тенорок Лиса похож, его протяжные, выверенные интонации. Скажи – до тридцати, чтобы эти пожалели. Как они пожалеют, дурная твоя башка, если собственного ребенка не пожалели, выдернули из лагеря к престарелой родственнице, у которой пахнет не стертой с полок пылью, трехдневной солянкой из холодильника, водой, натекшей с туфель в прихожей. И вот это – из-за любви?

Не надейся.

Надо по-другому разговаривать, но не умеешь.

Но невозможно было представить, что при Лисе кто-то из нас уйдет в армию. Он все сделает, чтобы этого не произошло.

– Надо же. – Жанна качает головой. – А я подумала: и чего вы такой худой?

– Хватит, – сконфуженно шепчет мужчина, – Жанна, ну ты что говоришь.

– А что такого? Подумала и подумала, ничего же плохого.

– Поэтому мы решили придумать такое место, где всем детям достанется много любви. И мы не предлагаем никакой альтернативы пионерии, конечно, – мы помогаем девочкам и мальчикам, которые, ну, не как все, лучше адаптироваться к этому миру. Жить в таком месте, где их будут любить. Мы же просто подразделение Дома пионеров, такой лагерь, если хотите…

И вот тут мне пригодилась Аленка.

– Знаете, – вдохновенно продолжаю, – вот у нас была девочка с ДЦП, ей были противопоказаны обычные ребячьи развлечения, то есть она просто не могла… Но Алексей Георгиевич занимался с ней, прямо держал в воздухе, чтобы она могла побыть в вертикальном положении. А она тяжелая была, плотная. Вот так.

Красиво.

Я красиво вышел на эту фразу, правда? Стоило бы записать на кассету поверх «Героя асфальта» и включить Лису, тем более что ему и эта группа не очень понравилась. Это что у него, классический вокал такой? Только и сказал. По-моему, совсем не похоже на классический вокал. Но ведь красиво звучит, разве нет? И наплевать, у кого там какой вокал. Все равно что в лицо слишком пристально всматриваться – оно тебе уже понравилось, а ты все равно думаешь: точно ли кожа такая гладкая и белая, ровный ли нос, не слишком ли заметна вот эта маленькая, непокойная, уж слишком вырисовывающаяся теперь горбинка?

Не держал он никогда Аленку на руках. Это и невозможно было, и даже опасно – тогда нужен был кто-то, кто еще ее голову придерживал, но я не упомянул: рассчитывал на картинку, на эффект, на жалость рассчитывал.

Вот они уже и переглядываются, садятся спокойнее, раскованнее.

– Так что я и любым проверяющим объясню, что никто детей не обижает, никто не прививает им ничего идеологически сомнительного, ну они же вечно про идеологически сомнительное говорят. Просто интернатских много, они хотят сердечного общения, они до внимания взрослых голодные, а домашним детям – странно, непривычно, ну, они же и дома довольно видят любви. Я и комнату политпросвещения покажу, и библиотеку с соответствующей литературой. У нас же все это есть.

У нас ничего подобного в жизни не было, Лис бы просто выкинул.

Жанна беспокойно ерзает.