Камни поют полностью

А почему испугался, а вот почему – Даня сказал, что в расследовании такого рода преступлений теперь применяют Читателя, да-да, вы не ослышались, применяют Читателя, хотя в большинстве стран он запрещен. Да что там, наверное, во всех странах запрещен.

Как пытки, хотя воздействие безболезненно.

То есть не знаю, его и так почти наверняка будут бить, когда придут арестовывать, потому что если установят, что действительно говорил что-то против партии, против ее курса, – то наказание будет самое жестокое, самое неотвратимое. Но только сейчас не девяностые, сейчас за это не сажают в тюрьму, потому что это-то самое простое. Люди говорят, что они стали что-то делать с преступниками, как-то менять. Но думаю, что все неправда.

Иду на кухню и выпиваю пять стаканов кипяченой воды, Маша проходит следом, спокойно замечает – что-то стал много пить, давно у терапевта был?

Не помню, когда в последний раз был у терапевта.

Последний стакан воды допиваю с трудом, но сухость во рту не проходит. Наверное, это нервное, а утром, как солнце взойдет, легче станет. Мы ложимся снова.

Через пару недель все повторяется, и Маша заставляет вспомнить – когда это началось, когда стал вставать по четыре раза ночью в туалет, когда появилось это иссушающее во рту? Про язвочки на внутренней поверхности щек не говорил совсем, не счел важным. Когда, когда. Давно.

– Давай к врачу сходим?

Предлагает сперва спокойно, потом напряженно.

Да что уж тут. Пройдет. Язвочки. Трогаю языком, ощущаю.

– Кошмар приснился, да?

На ней фланелевая футболка с длинным рукавом. Эти, женские, нежные, на тоненьких лямочках, перестала носить очень давно.

– Да, что-то вроде того. Приснился заново тот день, когда он уехал. Будто бы очень долго собираемся, мечемся по комнатам, ищем вещи, а они все запрятанные, скомканные, какие-то словно не его. Он даже спрашивает – Лешк, ты зачем такое сделал с рубашками, носовыми платками, а я ведь ничего не делал, обидно, но молчу. Потом почему-то не могли найти паспорт, а потом вдруг поняли, что паспорт спрятала моя мама – не хотела, чтобы он уезжал.

Ну вот зачем он ей?

Твоя мама?..

Да. Мне она иногда тоже снится.

Жена берет воду, несколько капель оказываются на подбородке, жемчужно сверкают под лампой, белые, непрозрачные.

– Ведь не ты же виноват, в конце концов, ты – жертва этого человека, ты не сделал ничего плохого. А они…

– Хватит. Хватит, если бы я даже и не смотрел – то что? Рассказали бы. Тот же Даня. Письмо бы написал, не поленился.

– Это же совсем другое! Ну, мы же смотрим художественные фильмы, читаем книги, но все это совсем не с нами.

– Это со мной, – перебиваю, – это вообще давно происходит со мной, даже когда ехали к мосту – это, черт возьми, происходило со мной.

– А помнишь, – вдруг говорю, – мы где-то видели с тобой такую заметку, что вроде как преступников теперь будут не обыкновенно наказывать за преступления? Как-то иначе? Не помнишь как?

– Ну конечно, помню. Ведь речь идет о Читателе.

– Ах да, точно. Смешно, вспоминал сегодня, но не смог, хотя такое простое название. После него все забываешь?

– Да нет. – Маша выключает свет; да, конечно, все правильно, хоть и не вставать завтра, а мы давно уже выросли из задушевных разговоров при свете настольной лампы. – После Читателя тебя самого забывают.

Вот выйди на улицу, спроси десяток прохожих – кто помнит, что там в Туапсе произошло? А ведь было на всех телеканалах, его показывали, детей, быт лагеря, там прикольное видео одно из чьего-то личного архива – ребята моют посуду, такие смешные, сосредоточенные… Еще было видео, как дети ручей переходят, полноводный такой, камешки поднимают. И ты говоришь что-то в камеру, но я потом не пересматривала, больно.

Потому что они долго начинают обсасывать эту аварию, хотя она произошла в восемьдесят первом, а за Алексеем Георгиевичем пришли, получается, только в девяносто пятом. Почему так?

– Так ведь очередь. Преступников много, а карательный аппарат сейчас у нас небольшой, его специально таким сделали, потому что при таком развитом обществе скоро можно будет обойтись и без него. Тем более сейчас, когда появился Читатель.

Сам не знаю, откуда такие подробности, – ведь я не должен знать. Как-то все теперь поняли, наверное.

– Ты была рада, что его арестовали.

– Рада? Нет. Но послушай, он же вот что сказал: наверное, это кто-то из ребят нажал на газ, я даже не знаю, кто это мог сделать, Миша или Леша, вы же знаете, я сильно ударился головой, у меня пострадала память.

Память у него пострадала, видите ли. А оговаривать учеников, тебя – и это при том, что ты для него сделал, – нормально вообще?

– Прекрати. Ты ничего не знаешь.

– Конечно, я ничего не знаю.

– Я делал, что должен был. А он для меня…

– Что? Ну что?

Ведь рассказал, рассказываю, что еще нужно?