— Ну что, сначала споём нашу песню, а потом — за встречу? — она указала рукой на стоявшие на столе рюмки с водкой.
— Пой, Маргарита Алексеевна, — усмехнулся Орлов. — А потом можно и за встречу.
— Когда я на почте служил ямщиком, ко мне постучался косматый…
— …геолог…
— …биолог…
Лия подпевала вместе со всеми, улыбаясь. От голоса Маргариты Алексеевны на душе становилась тепло и приятно, будто пела она не о суровой тайге, а о вечном блаженстве.
Птица Сирин над моей головой…
— Острова! — пела припев незнакомой Лие песни Маргарита Алексеевна, прикрыв глаза и отбрасывая назад надоедливые пряди, которые норовили упасть на лицо. — Ветер уносит слова, не спеша догорают сырые дрова. Острова! Ветер уносит слова, но пока бьётся сердце — надежда жива.
По телу Лии прошла дрожь, и она почувствовала, как приподнимаются тонкие волоски на руках и шее. Было в этих строчках что-то — такое чувственное, надрывное, знакомое, что Лия просто стояла, глядя невидящими глазами в костёр, где потрескивали, разбрасывая искорки, сухие, только что подброшенные щедрой рукой Орлова, ветки. Сердце билось часто и мелко, а в уголках глаз стояли маленькие прозрачные слезинки.
Лия украдкой подняла руку и осторожно вытерла непрошеные слезинки рукавом тёплой флисовой рубашки, которую дал ей Ильинский. В этот момент она почувствовала, как что-то тёплое коснулось её плеча. Она быстро отняла от лица руку и посмотрела вверх. Рядом с ней стоял Вадим Борисович.
Судя по всему, он только что вышел из бани. От него приятно пахло хвоей и каким-то шампунем. Лия с удивлением заметила, что он подстриг бороду, а пепельные волосы — тоже подстриженные, были ещё влажными, но уже начинали подсыхать и пушиться. Но больше всего Лию поразила рубашка — голубая, чуть выгоревшая на солнце, та, которую она ему стирала, но которую он так и не надел.
От вида рубашки Лие стало тепло и приятно. Она чуть улыбнулась Вадиму Борисовичу и подошла ближе. Края их ладоней соприкоснулись. Они стояли рядом с деревянным столиком, на котором стояли вперемешку закуска, шашлык, кастрюля с глинтвейном, картонные пакеты с соком и бутылки водки.
К ним подошла Маргарита Алексеевна и, накладывая в тарелку кусочки хорошо прожаренного, пахнущего костром и луком шашлыка, тихо произнесла, когда заметила, что Ильинский инстинктивно, словно боясь чего-то, дёрнулся в сторону.
— Иди к ней, — Маргарита Алексеевна улыбнулась Лие и подтолкнула к ней Ильинского. — Видит Бог, она слишком долго ждала. — Её короткие рыжие волосы огненным венцом окружали бледное лицо, а глаза светились весельем и пониманием.
Только Лия хотела сказать, что речь вообще не о том, как Громова тут же вновь растворилась на границе света и тени.
― Магия какая-то, ― весело пробурчала Лия, отпивая горячий, приятно обволакивающий язык яблочно-винным вкусом глинтвейн.
― Я же говорил, ― в глазах Ильинского плясали крохотные отсветы костра, ― что геологи не люди.
― Но не настолько ведь, ― возразила Лия. ― Пойдёмте? ― она мотнула головой в сторону тропинки в лагерь.
― Пойдём, ― легко согласился Вадим Борисович.
Неожиданно к ним из темноты вышел Горский, уже успевший принять значительную дозу геологической водки. По его походке, а так же тому, как сильно он наклонился вперёд, было понятно, что скоро он свалится в костёр. Заметив Ильинского и Лию, дядя Паша кивнул каким-то своим мыслям и, подойдя ближе и дыхнув на Лию запахом лука и спирта, произнёс:
— Ты, Вадим Борисыч, Лильку-то не обижай. — Горский качнулся сильней. — Палкой убью!
― Дядька, привет! ― из сполохов света за спиной Горского буквально соткались Громова. ― Как сам? ― она ловко подхватила норовившего поцеловать её дядю Пашу под руку и увела, почти уволокла в сторону костра.
Маргарита Алексеевна на мгновение обернулась, словно желая проверить, всё ли хорошо, подмигнула Лии.
Когда они уходили в мягкую ночную тьму от ярких огней костра, Лия услышала, как Маргарита Алексеевна, перебрав струны гитары, запела песню, от звуков которой сердце радостно подпрыгнуло:
— Она сказала: «Я люблю твое золото, твои глаза и размах твоих крыльев, если что-то случится с тобой, кто скажет, каким ты был?»
— Она хорошо поёт, — словно прочитав мысли Лии, произнёс Ильинский, неловко засовывая руки в карманы широких тёмно-зелёных камуфляжных штанов — словно не знал, куда их девать. — И репертуар у неё почти не меняется.
— Вы давно знакомы? — на вид Маргарите Алексеевне было около сорока.
— Давненько. Тогда в университете ещё работал мой тёзка — Вадим Ильин. У них был роман, — ответил на непроизнесённый вопрос Ильинский.
— И куда он делся потом? — Лия смутно припомнила, что, кажется, что-то слышала об этом человеке, но видеть — не видела.
— Понятия не имею, — пожал плечами Вадим Борисович. — Кажется, работает где-то егерем. А, может, и нет. Громова утверждала, что он — леший, — Ильинский усмехнулся в подстриженную бороду и поднял руку, по привычке желая пригладить её.
— Тогда она — птица Сирин, — улыбнулась Лия. — Даже яблоки с собой принесла.[10]
